От реки они ушли, едва по-настоящему рассвело. Стоять было нельзя — не потому, что Корвин ждал погони (мёртвым, он уже понял, вода была не по нутру, а может, просто не хватало ума перейти брод), а потому, что мать с Линой колотило, и если их не согреть и не накормить, река доберёт то, чего не добрала ночь.
Куда идти, он по-прежнему не знал — знал только, что прочь от воды и не назад. Солнце вставало справа; стало быть, они брели на полдень, в глубь чужой земли, и это было не хуже и не лучше всякого другого направления. Корвин вёл их убранным полем, держась поодаль и от реки, и от дороги, пока не уверился, что следом никто не идёт — ни живой, ни иной. Только тогда вывел своих на дорогу: по дороге было легче ногам, а ноги у матери уже заплетались.
Земля Ариманто начиналась сразу за лугом и поначалу ничем не отличалась от родной: те же перелески, та же сжатая стерня, та же дорога, разбитая колёсами. Но Корвин, который умел замечать, замечал и разницу. Межевые столбы стояли чаще и резаны были не по-агостински — с зарубками и значками, которых он не знал; и значки эти, он догадывался, говорили что-то не пахарю, а тому, кто читает по-иному. На развилке вместо привычного камня с насечками торчал столбик, и на нём была вырезана дорога, уходящая к трём звёздам над горизонтом; у подножия кто-то насыпал горсть зерна да положил медяк — не то подать кому невидимому, не то просто так, на удачу. Дома таких не ставили. Дома и не было больше, напомнил он себе, и перестал об этом думать. Думать он умел откладывать.
Мать шла, куда вели, и молчала. За всю дорогу от реки она обронила одно лишь слово — у самого луга, не оборачиваясь: «Ренцо остался». Не «погиб», не «убит» — «остался», как говорят о том, кто задержался во дворе и вот-вот догонит. Корвин не поправил. Пусть будет «остался»; поправит время, у времени это выходит лучше, чем у слов.
Лина не говорила вовсе. Она шла, закутанная в его плащ, и держалась за материн подол так крепко, что Корвину пришлось разжимать ей пальцы, когда понадобилось перелезть через поваленную жердь. Пальцы были ледяные и разжиматься не хотели. Он растёр их в ладонях, подышал, и Лина посмотрела на него снизу вверх — тем самым взглядом, каким смотрела на броду, ожидая, что он скажет, как было.
— Дойдём до тепла — поедим, — сказал он, потому что молчать было хуже. — Найду тебе чего сладкого. В большой земле, сказывают, мёд в сотах прямо на дороге продают.
Он понятия не имел, что продают на здешних дорогах. Но Лина чуть разжала пальцы, и Корвин подумал, что иное враньё стоит правды, а то и дороже.
Когда солнце поднялось, они присели передохнуть у обочины. Корвин усадил мать на сухой пригорок и проверил, что было при них, — а проверять оказалось почти нечего. Нож, который он велел взять. Огниво в кармане. Горсть медяков, что мать сгребла с полки, сама после не помня как. Половина ковриги в тряпице — её сунула Лина, и за это Корвин готов был расцеловать сестру: из них троих, бегущих от смерти, только одиннадцатилетняя девочка догадалась прихватить хлеб. Он отломил ей и матери, заставил поесть, хоть мать жевала, не чувствуя вкуса, и доедал сам последним — как доедал отец. Поймал себя на этом «как отец» и отложил на после и это тоже.
Больше у них не было ничего. Ни крова, ни земли, ни имени, которое тут чего-нибудь стоило бы. Вчера он был сын Ренцо из Бродов, парень с толковой головой, которого вся деревня знала с пелёнок. Сегодня — никто: оборванец на чужой дороге, при котором баба не в себе да малое дитя. Корвин подумал об этом спокойно, без жалости к себе — жалость он тоже умел откладывать. Думал он о другом: из ничего надо как-то сделать кров и хлеб на троих, и сделать быстро, покуда мать держится на ногах хотя бы так.
* * *
К полудню дорога влилась в большак, и на большаке Корвин впервые в жизни увидел магию вблизи — ту самую, на чей холодный огонь он смотрел всю жизнь с другого берега.
Ничего в ней не было от огня и чуда. У обочины, возле осевшей набок телеги, сидел на корточках мужик — пыльный, обыкновенный, с лицом возчика, каких в Бродах было по пятеро на двор. Колесо у него сошло, ступица треснула, и мужик, ругаясь сквозь зубы, водил над трещиной ладонью. И дерево под ладонью слушалось. Трещина затягивалась — медленно, неохотно, как затягивается ледок на проруби, — а мужик потел, и кряхтел, и видно было, что чары даются ему тяжко, не легче, чем Корвину далась бы та же починка молотком и клином. Но дерево слушалось. Просто потому, что мужик так захотел.
Корвин стоял и смотрел, и внутри у него было пусто и гулко, как в нетопленой избе. Всю жизнь он отдал бы за то, чтобы вот так повести рукой и заставить мир себя послушаться. Всю жизнь — а отдать, выходит, пришлось совсем за другое и не по своей воле; и теперь он стоял посреди земли, где даже возчик у обочины умел то, о чём Корвин мальчишкой мечтал у реки, — и не было в этом ни радости, ни зависти даже. Был чужой мужик, чинивший телегу, которому не было ни малейшего дела ни до Бродов, ни до мёртвых, ни до того, что у Корвина за спиной этой ночью сгорел весь его мир.
Мужик почуял чужих, разогнулся — и разом перестал быть смешным. Глаза у него оказались цепкие, быстрые.
— Издалека? — спросил он. В одном этом слове уместилось всё: и что чужие, и что оборванные, и что трое, из которых двое — баба да дитя, и что сам он уже прикидывает, выгода тут или беда.
Корвин знал такие лица и знал, что им говорить. Правду здесь говорить было нельзя — во всяком случае, всю. «Из Агосто» легло бы между ними стеной: за рекой Агосто было не соседом, а старым недругом, и беженец оттуда в Ариманто был не гость, а в лучшем случае обуза, в худшем — лазутчик.
— С низовьев, — сказал Корвин и неопределённо повёл рукой вдоль реки, туда, где низовья могли быть чьи угодно. — Большая вода ночью пришла, полдеревни снесла. Вот, что успели вынести. — Он чуть кивнул на мать и Лину — не жалуясь, а показывая: сам видишь, какие из нас лазутчики. — На ходу спим. Куда тут к жилью, добрый человек?
Мужик слушал, щурясь, и Корвин видел, что тот не больно-то верит — про большую воду в сухую осень, — но видел и то, что мужику, по совести, всё равно: трое оборванных, бредущих от реки, на лазутчиков и впрямь не тянули, а до чужой беды охотников немного.
— До Орвенцы день пути, — сказал он наконец и мотнул головой вдоль большака. — Там и жильё, и подаяние при храме. — И снова склонился было к ступице, давая понять, что разговор окончен и помощи не будет.
Корвин не ушёл. Он смотрел на телегу — не на чары, на телегу, — и то, что он умел видеть, увидел и здесь, как видел когда-то на загоне Дольтова борова.
— Ты ступицу третий раз чинишь, — сказал он. — И четвёртый будешь.
Мужик поднял голову.
— Чего?
— Не в ступице дело. — Корвин присел, тронул ось под колесом. — Ось повело, треснула вдоль, у самой чеки. Ступица оттого и расходится, что ось играет. Хоть заворожи её всю — к вечеру опять сядешь чинить, а на третий раз она у тебя на ходу разлетится, и хорошо ещё, если не под горой.
Мужик долго глядел на него — на оборванного парня с того берега, который не умел и искры высечь, зато с одного взгляда сказал ему то, чего сам он, со всеми своими чарами, за полдня не разглядел. Потом крякнул, полез под телегу, пощупал ось и выругался уже по-настоящему, от души.
— Гляди-ка, — сказал он, выбираясь. — И верно.
Что-то в его лице переменилось — не подобрело, а просто Корвин из обузы сделался человеком, с которым стоит говорить.
— Звать как?
— Корвин.
— Ну, Корвин. — Мужик отёр руки о штаны. — Чеку с осью мне на коленке не свести, нужен кузнец. А в Орвенцу я всё одно правлю. Клади своих на задок, коли не побрезгуете соседством с мешками, да за осью гляди в оба — ты, вижу, по этой части глазастей меня. Довезу. А там уж как боги дадут.
Корвин помог матери и Лине забраться на задок, между мешками, ещё хранившими дневное тепло, усадил Лину так, чтобы её не растрясло, и сам сел с краю, лицом к колесу, как уговорились. Телега тронулась, заскрипела, ось застонала под ними — но держала. Большак тянулся на полдень, ровный и чужой, и где-то впереди, в дне пути, лежала Орвенца, про которую Корвин не знал ничего, кроме имени.
Возчик оказался говорлив, как все, кому весь день трястись одному за вожжами. Звали его Тицо, и, тронув лошадь, он повёл речь больше сам с собою, чем с Корвином: про то, что осень сухая и оттого пыльно; про подати, которые граф задрал нынче вдвое против прошлого года, прикрываясь, как водится, защитой; про дочь, выданную по весне, и про зятя-бездельника. Корвин слушал вполуха и вставлял, где надо, словцо — этому он был обучен сызмала: поддакивать так, чтобы человек разговорился пуще. И из пустой Тицовой болтовни мало-помалу складывал то, что ему нужно было знать, — куда он попал и чего тут бояться.
А бояться, выходило, было особенно нечего, и это-то и оказалось страшнее всего. Жизнь по эту сторону реки шла ровно и сонно, как шла сто лет. Тицо тревожился из-за податей да зятя, а не из-за мёртвых, что встают по ночам; про мёртвых он и слыхом не слыхал и, скажи ему Корвин правду, поднял бы на смех либо хлестнул лошадь и уехал от греха. За рекой, в полудне пути, целая деревня сгинула за одну ночь — а здесь чинили телеги, бранили зятьёв, везли мешки на торг, и никому не было до этого дела и никогда не будет. Бродов для этого мира попросту не существовало. И отца не существовало. Они умерли так, что об этом некому было даже узнать.
Чем дальше катила телега, тем больше Корвин видел того, на что прежде отдал бы полжизни. У колодца баба заговаривала ведро, и верёвка сама наматывалась на ворот. Мальчишка-пастух свёл стадо с поля одним свистом, в котором было что-то сверх простого свиста, и коровы пошли, куда велено, послушнее, чем пошли бы на хворостину. Дома, в Агосто, за такое косились бы и поминали бы недобро; здесь это было то же, что у них топор да коса, — ремесло, скучная польза, работа на каждый день. Земля, где сбылось бы любое его мальчишеское желание, катилась мимо, пыльная и равнодушная, и Корвину было всё равно. Чудо перестаёт быть чудом, когда платить за него нечем — кроме того, что у тебя уже отняли.
— В Орвенце осядете? — спросил Тицо между делом.
— Поглядим, — сказал Корвин. — Работа какая есть?
— Кому руки да спина — всегда сыщется, на то и торг. — Тицо покосился на него. — А таким, как ты, глазастым, тем при храме место. Жрецы Виатора грамотных привечают: и писаря, и счётовода — храм при торговом тракте, всё записать да рассудить надо.
Корвин запомнил и это — про храм и писарей, — как запоминал всё, чему пока не было места. Подаяние при храме, кров для странников. Туда можно сбыть мать и Лину хотя бы на первые дни, под крышу да к котлу, покуда он осмотрится и придумает, как жить дальше. Мысль была трезвая и оттого гадкая: он уже прикидывал, куда деть своих, как давеча Тицо прикидывал, выгода они или беда. Корвин поморщился, но мысль не прогнал. Гнать верные мысли за то лишь, что они некрасивы, он себе позволить не мог — не теперь.
Он сидел, глядя на трясущуюся ось, на чужую дорогу, на чужие поля, где чужие люди чинили телеги руками, которым послушно дерево, — и думал, отстранённо и ясно, как умел думать всегда, что вот и сделал он наконец тот шаг, которого не мог сделать всю жизнь. Сделал, не заметив. Не было ни знака, ни голоса, ни кого-то, кто пришёл бы и сказал: пора. Просто за одну ночь не стало ни дома, ни отца, ни выбора — и шаг сделался сам собой, и назад дороги не было, как нет её через брод, по которому уже не вернуться.
Сзади, между мешками, наконец уснула Лина. Мать не спала — смотрела назад, на дорогу, по которой они пришли, будто там и впрямь мог показаться тот, кто задержался во дворе. Корвин отвернулся. «Плакать будем после, — сказал он себе в который раз. — Дай только довезти их до тепла. После — сколько угодно».
К вечеру, когда большак перевалил через пологий горб земли, впереди показалась Орвенца — россыпь крыш в излучине мелкой речки, дымы, серая лента стены, и над всем этим, у воды, белая башенка храма, на навершии которой тускло блестел знак — дорога, уводящая к трём звёздам. Город был невелик и небогат, и ничего в нём не было ни грозного, ни чудесного — обыкновенный город чужой земли, каких Корвин прежде в глаза не видел и о каких врал Лине у реки. Лина его проспала. Корвин не стал будить — пусть выспится, покуда везут; будить и тащить он успеет ещё не раз.
Вот только он уже начинал понимать, что «после» у людей вроде него не наступает никогда.