Попутчики
Глава 6 из 14
Настройки чтения
18px
1.8
1

Попутчики

Глава 6

Попутчики

Первый день он шёл один и был этому почти рад — так, как бывает рад человек, которому впервые за много дней не нужно держать лицо ни для кого.

Дорога на полдень тянулась полями, потом лесом, и Корвин шёл налегке: нож, огниво, тающая краюха да горсть монет за пазухой. Впервые в жизни ни одна живая душа на свете не знала, где он. Мать с Линой остались в дне пути за спиной, под чужой крышей, при чужом боге; Бродов больше не было; отец лежал у реки, которую уже не перейти. Сын Ренцо из Бродов кончился где-то на пороге храма Виатора, и по дороге шёл теперь кто-то другой — без дома, без родни, без имени, которое тут чего-нибудь стоило бы. Только голова да ноги.

И этот другой, к стыду своему, не чувствовал горя. Он чувствовал, как с каждым шагом слабеет то, что всю неделю в Орвенце давило на грудь, и звалось это лёгкостью, и было гадко — как гадко бывает выздоравливающему, что радуется солнцу над свежей могилой.

Он пробовал тосковать по ним нарочно, как трогают языком больной зуб: вызывал Линино лицо, материны руки, пахнущие луком, записку под медяком. Зуб отзывался — но глухо, далеко, будто чужой. Это умение Корвин знал за собой и прежде: отставить от себя невыносимое, спрятать в дальний ларь и запереть. В ночь резни оно спасло их троих. Теперь то же самое уносило его прочь от своих легко и сухо, без слёз, — и он впервые задумался, не одно ли это и то же, дар его и бессердечие, и не придётся ли когда-нибудь за лёгкость, с какой он уходит, заплатить тем, что он и вовсе разучится чувствовать. Плакать будем после, сказал он себе по привычке. И сам уже не верил, что это «после» придёт.

* * *

К полудню он понял, что один на дороге — не только воля, но и дурость.

Дважды его обгоняли верховые, и оба раза Корвин ловил на себе тот скользящий, прикидывающий взгляд, каким и сам привык мерить людей: есть ли при оборванце что взять и стоит ли мараться. Брать было нечего, и оба раза пронесло. На второй раз всадник придержал коня и поглядел подольше — рябой, с обвисшими усами, с дубьём у седла, — и у Корвина внутри всё опустилось и похолодело так, что он враз понял цену своей утренней лёгкости. Смелым он не был и силён не был; вся его храбрость сидела в голове, а голова на пустой дороге против дубья не стоила ничего. Он заставил себя не убыстрять шаг и не коситься — идти ровно, как идёт тот, кому нечего терять, — и то ли это помогло, то ли впрямь нечего было взять, но рябой сплюнул, тронул коня и уехал. Корвин переждал дрожь в коленях и пошёл дальше. Но он был не дурак и понимал: пеший, безоружный, чужак в чужом краю — он на этой дороге не путник, а дичь, и рано или поздно попадётся тому, кому в радость и краюха, и сапоги. Плащ он оставил Лине; сапоги, стало быть, оставались последним, что с него взять, кроме жизни. Ему нужны были попутчики. Желательно при оружии.

Догнал он их к вечеру: два купеческих воза, пара навьюченных мулов и при них четверо охранников — из тех наёмников, что берут недорого и дерутся не за совесть, а за уговор. Вёл их не купец, хоть купец, пузатый и потный, трясся на переднем возу и мнил себя хозяином. Вела их женщина лет сорока, с лицом, по которому будто прошлись бороной, — короткий белый шрам рассекал ей бровь и щёку. Корвин понял это сразу — по тому, как косились на неё свои и как она, не повышая голоса, расставляла людей на ночлег. Звали её Веска.

— Возьмите до большой земли, — сказал он ей прямо, без захода. — Я не объем: своя краюха, а выйдет — и за харч отработаю. Лишним не буду.

Веска оглядела его так, как оглядывают лошадь на торгу, — быстро, по делу.

— Драться умеешь?

— Нет, — сказал Корвин. Врать ей было бессмысленно: разглядела бы.

— Стряпать? Лечить? Хоть на что годен?

— Соображаю, — сказал он. — Замечаю, чего другие не замечают.

Один из наёмников, молодой, с жидкой бородёнкой, гоготнул:

— Гляделок у нас своих четыре пары.

— Четыре, да все на дорогу, — сказал Корвин негромко. — А вон передний воз. Купец ваш гружён, по его словам, лесом да солью, — а сел воз на задние колёса глубже, чем садится от леса и соли, и колею за собой вдавил не ту. Везёт он что-то тяжёлое да припрятанное, чего вам, поди, и не назвал. Оттого, видать, и гонит вас короткой дорогой, через дурное место, а не кружной да безопасной: торопится. А кто везёт тайком да спешит, у того и враги порой такие, о каких охране знать бы не худо. Вы своей шкурой закрываете то, о чём он смолчал.

Веска не пошла щупать воз — только повернулась к купцу и смерила его долгим тяжёлым молчанием, от которого тот заёрзал на облучке. Корвин понял, что попал: она и сама давно чуяла неладное, да услышать это вслух, от чужака, не ждала. И к Корвину она повернулась уже иначе — не как к приблудному оборванцу, а как к вещи, которой, может, и сыщется применение.

— Грош в день и свой хлеб, — сказала она. — Будешь идти при возах и помалкивать, пока не спросят. И вот что, глазастый: если хоть раз соврёшь мне в дороге — высажу там, где стоим. Понял?

— Понял, — сказал Корвин. Это была честная цена, и он её принял.

* * *

У костра он держался с краю и больше слушал, чем говорил, — складывал из чужих слов и повадок то, что нужно было знать про этих людей, к которым прибился. Наёмники были не злы и не добры, просто усталы; молодого с бородёнкой звали Лито, и он задирался от скуки и от того, что был тут младшим. Веска говорила мало, ела отдельно и спала вполглаза, как спал тот авантюрист в Орвенце, что приходил за подорожной, — и Корвин понял, что она из таких же, кто вышел на дорогу давно и привык не доверять ей ни на грош.

К наёмникам он не лез, но и не дичился — прибиться к чужим давалось ему легче всего на свете. К одному подсел, поднёс уголёк к трубке; другому поддакнул в споре, чьё пиво лучше; задиристому от молодости Лито не ответил на подначку, а спросил с уважением, где тот добыл такой нож, — и Лито, мигом подобрев, полвечера хвастал. К ночи Корвин был для них уже не вовсе чужой, а так, приблудный малый, безобидный и приятный в разговоре. Он знал за собой это умение нравиться и знал ему цену: стоило оно недорого и служило исправно, как мелкая монета, которой всюду расплатишься. Дома, в Бродах, он покупал этим себе спокойную жизнь. Здесь, похоже, придётся покупать жизнь как таковую.

Про дорогу впереди тоже узнал. Завтра к полудню тракт нырял в теснину между лесистых склонов — место это называли Волчьим горлом, и слава у него была дурная: там и прежде шалили, а в этот год, говорили, особенно. Лито рассказывал про шайку, что будто бы прибилась в горле с лета, страшное привирая, как привирают у костра; но Веска не обрывала его, и по тому, что не обрывала, Корвин понял: за враньём есть и правда, и завтрашнего дня она боится — настолько, насколько такая женщина вообще умеет бояться.

Узнал он и про то, что ждёт за горлом. Кальмоне был город не чета сонной Орвенце: настоящий торг, менялы, оружейные ряды, а главное — дом гильдии. Про гильдию Лито говорил с завистью и трепетом: туда, мол, стекаются все, кому неймётся, — наёмники, ловчие, искатели, всякий, кто готов идти, куда другие не суются, за плату по уговору. Берут не каждого и спрашивают строго, зато за доброе дело и платят добро. Сама Веска когда-то ходила под их рукой, да отбилась, подалась возить купцов — вернее, скучнее, дольше живёшь. «Тебе туда прямая дорога, — бросила она через костёр, не то в насмешку, не то всерьёз. — Коли шкуру свою ценишь дёшево».

Он лежал у догорающего костра, слушал лес и думал — не о матери, не о Лине, не об отце, а о Волчьем горле. Думать о деле было легче, чем чувствовать; в этом он за неделю не переменился. И в первый раз за всю дорогу ему пришло в голову, что, может, в этом и есть его место в большом мире, которого он так искал, — не в мече и не в чарах, а вот в этом: распознать западню прежде, чем в неё ступят.

* * *

Волчье горло встретило их тишиной, и тишина была неправильная.

Корвин почуял это раньше, чем понял умом, — как почуял когда-то молчание собак в ночь, которую запретил себе вспоминать. Лес по склонам стоял глухой, без птиц; а ведь утро, и птицам петь. Он шёл при заднем возу, и голова его, не спросясь, складывала мелочь к мелочи, как складывала всегда.

Посреди дороги, в самом узком месте, лежала на боку телега. Возле неё на коленях горбился человек и махал им рукой — не то звал на помощь, не то предостерегал, — а рядом голосила баба, и голос её метался по теснине.

Возы остановились. Лито потянулся было вперёд — пособить, по молодости, — но Корвин уже шагнул к Веске и сказал ей тихо и быстро, одними губами, как говорил матери в ту ночь:

— Не ходите туда. Это западня.

— Говори, — бросила Веска, не оборачиваясь. Не отмахнулась. Это он в ней после всего оценит больше всего — что не отмахнулась.

— Телега брошена нарочно. Колея за ней одна, въездная, а опрокинутая телега всегда борозду пашет, когда валится, — этой борозды нет. Её закатили на бок руками и поставили. Поклажа цела, увязана, — а с опрокинутой сыплется. Мужик у колеса не в крови — измазан: кто ранен, тот не машет так бойко рукой. И птиц нет по склонам. Птица не сядет и не запоёт там, где в кустах затаился человек, — а их там, по обе стороны, и не двое. Их там много, и ждут они, когда вы все сгрудитесь у телеги, спинами врозь.

Веска слушала, и лицо у неё делалось всё жёстче, всё спокойнее, как делается у людей, которые в страхе не плывут, а каменеют.

— Лито, — сказала она негромко, не повышая голоса, чтоб не услышали впереди. — Стой где стоишь. Все стойте. Купца с возов вниз, под колёса. Луки готовь.

И тут из кустов, поняв, что добыча не идёт в зубы, поднялся первый.

* * *

Драки Корвин потом не мог вспомнить связно — и хорошо, что не мог. Она была не похожа на те драки, что рассказывают у костров: там удаль, звон, герои. Тут звона не было — был мокрый хряск да короткие, деловые, страшные своей будничностью движения людей, привычных убивать. Разбойники высыпали из кустов разом, с двух сторон, — много, как он и сулил, — но налетели не на сбившееся в кучу стадо, а на ощетинившийся круг. Вескины лучники, расставленные загодя, сняли первых ещё на подходе; сама Веска встретила передних коротким тычковым клинком, без замаха — в живот, в горло, — и двигалась при этом так скупо и так быстро, что этому, успел подумать Корвин, вжатый в землю, ни в книгах, ни у костра не научат.

А сам он не делал ничего — и в этом была вся правда того утра. Он сидел, где велела Веска: под задним возом, в пыли, обеими руками вцепившись в повод обезумевшего мула, что рвался и едва не выдрал ему плечо. Держал он мула не из храбрости — просто повод был единственным, за что выходило держаться, чтоб не завыть. Мир сузился до конских копыт, до чьих-то ног, пробежавших мимо в пяди от лица, до тёплых брызг, невесть откуда хлестнувших по щеке. Раз под телегу, прямо на него, ввалился чужой — молодой, безбородый, с распоротым боком; уставился в упор, без злобы, удивлённо, будто хотел о чём-то спросить. И Корвин, не помня себя, оттолкнул его ногой — как отталкивают неживое, чтоб не привалилось. Тот отполз к колесу и затих. Вот и всё, что Корвин сделал в том бою: оттолкнул ногой умирающего мальчишку. Ни удара, ни подвига — только это.

Кончилось так же внезапно, как началось.

Корвин выбрался из-под воза на ватных ногах и не сразу заставил себя оглядеть дорогу, а заставив — понял то, что решил пока придержать. Мёртвые чужаки легли гуще не у задних возов с поклажей охраны, а у переднего, купцова: туда они и ломились, к нему и рвались, будто знали, за чем пришли. Будто их навели. Но говорить об этом Корвин покуда не стал — не разобрал ещё, кому тут из живых можно открывать, что понял, а кому себе дороже.

На дороге осталось лежать трое чужих и один из Вескиных — не Лито, другой, немолодой, молчаливый, которого Корвин и по имени-то не успел узнать. Засаду отбили лишь потому, что встретили её стоя, а не врасплох; знай разбойники, что их ждут, — может, и не полезли бы вовсе. Веска это понимала не хуже Корвина. Она вытерла нож о траву, подошла к нему — он всё ещё держал мула, и руки у него, он только теперь заметил, ходили ходуном, — и встала над ним, тяжело и долго.

— Не соврал ты, — сказала она и, помолчав, кивнула на Тарвена. — Кабы шли вслепую, лежали бы тут все, и я первой. Это твоя работа, глазастый, — что почти все нынче живы. — Голос её не потеплел. — А что Тарвен не встал, того уж никакая голова не отвела бы. Только заруби: теперь они все на тебе. И те, кого ты спас, и тот, кого не спас. Такая твоя ноша отныне. Я свою несу — понесёшь и ты.

Это не было ни благодарностью, ни попрёком. Это было хуже и честнее того и другого — и Веска назвала это вслух прежде, чем он сам успел понять.

Тарвеном звали мёртвого — его имя Корвин узнал только теперь, над телом: тот самый немолодой молчун, что вчера у костра, не сказав ни слова, сунул ему лишний сухарь. Корвин стоял над ним и пытался нащупать в себе вину — простую, чистую — и не находил. Находил другое, путанее и гаже. Своё дело он сделал загодя, словом, у входа в горло, — и тем словом спас почти всех. Почти. А когда слово обернулось железом и кровью, его, Корвина, рядом будто и не было: он просидел под телегой, вцепившись в мула, покуда чужие люди расплачивались за его правоту своими боками. Тарвен расплатился сполна. И горше вины было то, что Корвин не знал, чем тут можно было распорядиться иначе: он отдал всё, что имел, — голову, — а головы не хватило, чтоб уберечь всех, и не хватит никогда, и за нехватку эту всякий раз будет платить кто-то другой. Так, выходит, и устроена была та жизнь, к которой он рвался.

— Доберёшься с нами до Кальмоне, — сказала Веска, уже отворачиваясь к своим, к мёртвому, к дороге. — А там поглядим. В Кальмоне есть кому такую голову, как твоя, продать недёшево. Если не сглупишь.

Корвин кивнул в её удаляющуюся спину. Руки всё дрожали, и под рёбрами стыло от того, что только что стряслось и в чём он, выходит, уже был повинен — и в спасённых, и в убитых. Но где-то под этим стылым, в той же холодной ясной глубине, что открылась в нём неделю назад над спящей сестрой, что-то расправлялось и пробовало голос. Он нашёл-таки, чем в этом мире стоит торговать. Не мечом, которого не держал, не чарами, которых не имел. Тем, что у него было всегда и за что дома его звали «слишком толковым».

Дома это было изъяном — тем, что делало его чужим среди своих. Здесь, на дороге, за это платили грош в день и доверяли спину. Мир, в который он вышел, оказался не добрее Бродов; он был просто другой, и в нём наконец сгодилось то, что в Бродах было ни к чему. Радоваться этому или ужасаться, Корвин ещё не знал — и подозревал, что верно и то, и другое.

Большак за Волчьим горлом выводил на простор, к большой земле, и Корвин пошёл по нему — уже не один.

назадназад
1 ... 4 5 6 7 8 ... 14
впередвперед