Три дня Виатор кормил даром, а на четвёртый Корвин сел за писарскую конторку в притворе храма — и остался за ней.
Работа оказалась немудрёная и ровно такая, какую он умел: подорожные грамоты купцам, записи о податях, что храм брал с проезжих за тракт, долговые расписки, прошения — весь бумажный сор, что течёт через всякое место, где сходятся дороги и деньги. Прежний писарь, старик с трясущимися руками, к зиме совсем сдал, и Ремо, как видно, давно высматривал на его место кого посмышлёнее. Корвин подошёл. Он схватывал с одного раза, не путал, видел в чужих бумагах то, чего не видели сами хозяева, и уже на второй день поймал заезжего прасола на подчистке в грамоте — тихо, без шума, просто положив палец на вытертое место, отчего прасол побледнел и накинул храму лишний грош «на свечи». Ремо ничего не сказал, только хмыкнул и в тот вечер впервые подсел к Корвину у очага.
— Прежний-то мой полвека за этой конторкой просидел, — сказал жрец, грея руки. — Пришёл таким же, как ты, — молодым да зорким. Думал, перезимует да пойдёт дальше. — Ремо усмехнулся, без насмешки, скорее устало. — Вон, и перезимовал. Сорок раз.
Корвин промолчал. Он понял, что жрец сказал это неспроста: то ли звал остаться, то ли упреждал — сам, видно, не знал точно. Ремо вообще видел его насквозь, как мало кто, и это было разом и приятно, и тревожно: Корвин привык быть тем, кто видит, а не тем, кого видят.
Дни потекли один в один, как вода через брод. Корвин писал, ел, спал у общего очага, а наутро снова садился за конторку, и Орвенца понемногу переставала быть совсем чужой. Его узнавали: зеленщица, у которой торговалась мать; стражник у ворот, которому он за грош составил прошение о прибавке; возчики и коробейники, что шли через тракт и оставляли в храме медяк да новость. Тот самый сладкий ужас безымянности, что он вдохнул в первую ночь, оборачивался чем-то другим, оседлым: его, Корвина, снова знали. И это пугало посильнее, чем когда не знал никто.
Однажды за подорожной к нему пришёл человек не из здешних — поджарый, обветренный, с мечом не праздничным, а рабочим, и с тем особым цепким спокойствием в глазах, какое бывает у тех, кто привык спать вполглаза. Выписывая ему грамоту, Корвин будто между делом спросил, откуда путь. С полудня, ответил тот, с большой земли; ходил с ватагой на расчистку — где-то у дальних рудников завелась нечисть, и гильдия наняла, кто половчее, прибрать. Заплатили славно. Корвин слушал, обмакивал перо и чувствовал, как внутри что-то натягивается, будто тетива. Где-то там, за холмами, был мир, в котором человеку платили славно за то, что он не сидит на месте, — тот самый мир, про который он всю жизнь врал Лине, а сам и краем глаза не видел. Человек ушёл, спрятав грамоту за пазуху, и унёс с собой, сам того не зная, последний Корвинов покой.
* * *
Мать пристроили при храмовой поварне — чистить, скоблить, носить воду; работа была не тяжелее домашней, а главное, занимала руки, и за руками понемногу оживала и сама Альда. Она ещё путала дни и нет-нет да поминала Ренцо так, будто он вот-вот войдёт с покоса; но уже не сидела, уставясь в стену, уже прикрикивала на Лину, чтоб не совалась к огню, уже сторговалась с зеленщицей за пучок лука. И Корвин, глядя на это, понимал, что сделал главное — вытащил их из ямы и поставил на твёрдое. Тут, за храмовой стеной, под знаком дороги и трёх звёзд, они не пропадут. Орвенца их приняла. Не как своих — как приживалок, — но приняла, накормила, дала угол. Это было куда больше, чем он смел чаять той первой ночью.
Раз под вечер, когда Корвин заглянул в поварню, мать вдруг отёрла руки, взяла его лицо в горячие, пахнущие луком ладони и поглядела так, как глядела когда-то дома, до всего, — будто узнала заново.
— Худой ты стал, — сказала Альда. — Ешь-то хоть? Ты ж теперь у нас один за всех, кормилец. — И, спохватившись, добавила тише, без слёз, но и без прежнего тумана в глазах: — Один остался. Нет отца, я ведь знаю, Корвин. Знаю. Просто сказать покуда не могу.
И вернулась к котлам, а Корвин вышел во двор и долго стоял там, будто за дровами. Лучше бы она путала дни и ждала Ренцо с покоса. Эту, вернувшуюся, в ясном уме назвавшую его кормильцем, — эту бросить было во сто крат тяжелее.
Лина оттаивала медленнее матери. Днём она ходила хвостиком то за Альдой, то за Корвином, а ночью перебиралась к нему под бок и засыпала, вцепившись в рукав, будто боялась, что за ночь и он куда-нибудь денется — как делись отец, и дом, и всё прежнее. Плащ его она так и таскала на себе, хоть он был ей до пят, и Корвин не отбирал. По утрам она спрашивала, что он нынче пишет, и он, чтоб её потешить, привирал: будто пишет письмо самому графу; будто купец давеча вёз через тракт живого грифона в клетке, и грифон был злющий. Лина смеялась — впервые с той ночи, — и от этого смеха Корвину было и тепло, и нехорошо разом. Потому что он уже знал, что уйдёт.
Один раз она спросила прямо. Они сидели на ступенях храма в сумерках, и Лина, не глядя на него, ковыряя пальцем щель между плитами, обронила:
— Ты ведь не уйдёшь? Как папа.
Папа не ушёл, хотел сказать Корвин. Папа остался, чтобы они трое были живы. Но он понимал, что Лина спрашивает не про то и что слово «папа» у неё теперь значит просто «тот, кого вдруг не стало».
— Не уйду, — сказал он.
Это была вторая ложь, которую он сказал ей всерьёз. Первую — «я всегда рядом» — он сказал в ночь резни и тогда хоть верил в неё наполовину. В эту он не верил уже нисколько. И всё же она вышла у него легко и тепло, гладкая, как обкатанный водой камешек, и Лина поверила и прислонилась к его плечу, и Корвин подумал, что страшнее всего в нём не то, что он уйдёт, а то, как складно он умеет утешать тех, кого собирается бросить.
* * *
Ремо к тем дням всё понял. Прямо он ничего не сказал — жрец Виатора и не станет держать того, кому пора в путь, бог у него не таков, — но однажды вечером положил перед Корвином не расписку, а чистый лист храмовой грамоты с печатью.
— Хочешь — впишу тебя за храмом писарем насовсем, — сказал он. — Не приживалом, а с местом, с долей от тракта. Зимой тут голодно не бывает. И мать, и сестра при тебе, под Виатором, под крышей, до самой старости. — Он помолчал. — Иные за такое полжизни кладут, а тебе само в руки идёт. Подумай хорошенько, прежде чем ответить.
Корвин думал. Он держал в руках ровно ту жизнь, о какой не смел и мечтать неделю назад: тёплое место, кусок, своих под боком, уважение городка. Доброму сыну только и оставалось — сказать «да» и остаться. И Корвин почти сказал; слово уже стояло на языке, гладкое, тёплое, спасительное.
А потом он вспомнил трясущиеся руки прежнего писаря и сорок его зим — и слово застряло.
— Дай подумать до утра, жрец, — сказал он.
Ремо посмотрел на него долго, кивнул, и по глазам его Корвин понял: жрец уже знает ответ — раньше, чем знал его сам Корвин.
* * *
Что уйдёт, он знал, кажется, всю жизнь — сколько стоял у реки и глядел на чужой берег. Просто теперь не стало ничего, что держало бы. Мать на ногах, Лина при матери, крыша есть, котёл есть. Он сделал для них всё, что мог, — а оставшись, не сделал бы больше, разве что состарился бы рядом, как старился над расписками прежний писарь. Корвин видел этого старика и видел в нём себя через сорок зим: тёплое место, тихая смерть, и ни единого дня, прожитого не у чужого порога. Та самая жизнь, из которой его выдрала резня. Будто кто-то — боги ли, случай ли — вырвал его из неё однажды и теперь смотрел: ну? а дальше сам? И Корвин, сколько ни вертел, отвечал одно: сам.
Была и ещё причина, которую он не выговаривал даже про себя. В ту ночь в Бродах поднялось то, чему подниматься не должно, и никто — ни возчик, ни жрец, ни весь этот сонный край за рекой — не знал почему и знать не желал, отмахиваясь, как от баек с постоялого двора. А Корвин видел. И не умел, не мог жить, не понимая того, что видел своими глазами. Где-то там, в большой земле, у этого был ответ — у того, отчего встало кладбище и сгорел его дом; и зоркая, неуёмная его голова тянулась к этому ответу так же неотступно, как тянулась всю жизнь к чужому свету за рекой. Он уходил не только прочь от тёплого места. Он уходил навстречу — туда, где, быть может, узна́ет.
Себе он говорил, что уходит ненадолго. Что доберётся до большой земли, до тех городов, где человеку с головой платят настоящие деньги, встанет на ноги, а там вернётся за ними или вышлет за ними и заберёт в место получше Орвенцы. Это было почти не враньё — он и впрямь думал так сделать. И всё же глубже, в той ясной холодной яме, где он не умел лгать себе, Корвин знал: «вернусь» — родной брат «после», а «после» у таких, как он, не наступает. Уходя, не возвращаются. Он и сам это знал — про брод, через который не воротиться.
* * *
Ушёл он перед рассветом — в час Виатора, когда уходят все, кто не хочет прощаний.
Собрал немного: нож, огниво, краюху, смену исподнего да горсть монет, что скопил за конторкой. Половину взял, половину оставил — придавил на лавке у материна изголовья тем самым медяком, какой у развилок кладут Виатору. Денег было мало и там, и там; но мать с Линой кормил храм, а его впереди ждала дорога.
Грамоте он был обучен — и это оказалось хуже всего. Будь он неграмотен, ушёл бы молча, как уходит из силка зверь, и вся недолга. А он умел писать, и потому должен был оставить слово, и весь вечер накануне грыз перо, не зная какое. Выходило то чересчур, то пусто. Под конец написал коротко: что ушёл на большую землю за лучшей долей для всех троих; что вернётся; что велит Лине слушаться мать, а матери — беречь Лину. Всё правда. И всё ложь — потому что главного, «простите» и «не ищите меня», рука написать не пошла. Сложил листок, сунул матери под медяк.
Прежде того он извёл два добрых листа храмовой бумаги и оба сжёг в очаге: на одном вышло слишком жалостливо, будто он оправдывался, на другом слишком сухо, будто отписывался от чужих. Ни так ни этак для своих не годилось. Тот, кто играючи находил слово для всякого встречного, кто умел спровадить довольным даже Дольта, проспорившего бочонок, — для матери и сестры слова не нашёл. Он, читавший чужих с одного взгляда, своей родне в глаза смотреть не мог — оттого и уходил впотьмах, пока они спят. И это было ему разом наука и приговор: бросать, выходит, он умел складно, а проститься — нет.
Мать просила оставить весточку отцу — чтоб знал, где их искать. Вот и оставил весточку. Только не отцу и не о том.
Лина спала, по обыкновению вцепившись ему в рукав, и, чтобы встать, пришлось разжимать ей пальцы — те самые, что он отогревал в ладонях на дороге в Ариманто, только теперь тёплые. Она не проснулась — лишь поморщилась во сне и подгребла к себе край плаща, его плаща, который он ей так и оставил: пусть будет у неё хоть что-то. Корвин постоял над сестрой дольше, чем было можно. Сказал ей беззвучно то, чего не сумел написать. Потом выпрямился и не дал себе обернуться — этому он выучился в ту ночь, когда отец крикнул «не оборачивайся», и наука оказалась на всю жизнь.
Двор храма был сер и пуст, петухи ещё не пели. Над притолокой в первом мутном свете проступал знак Виатора — дорога, уходящая к трём звёздам, — и Корвин, отродясь не богомольный, впервые поднял к нему глаза без насмешки. Бог порога. Бог тех, кто ушёл и не вернётся. Если у Корвина и завёлся теперь бог, то этот; и просить у него стоило одного — чтобы дорога была.
Молиться вслух он не стал — не умел, да и не верил толком. Просто постоял мгновение под этим знаком, под дорогой и тремя звёздами, как стоят на пороге перед тем, как шагнуть в холод. В странноприимном доме за его спиной спали мать и сестра и ещё с десяток чужих, прибитых дорогой к чужому огню; через три дня кто-то из них уйдёт дальше, кто-то осядет, и так будет всегда, покуда стоит храм и тянется тракт. Виатор не плакал по уходящим. На то он и бог дорог.
Он вышел за ворота и ступил на большак, что тянулся на полдень, к большой земле. Светало; над трактом стелился холодный осенний туман, и три звезды на востоке — те самые — бледнели и гасли одна за другой, уступая утру. За спиной оставались мать, сестра, чужой храм, чужой городок и весь его прежний мир, которого больше не существовало; впереди лежала дорога, которой он не знал, и не было за ним ни погони, ни нужды, ни злого рока — был только он сам да тот единственный шаг, что он не мог сделать всю жизнь, а теперь сделал, и за который заплатили все, кроме него.
Шаг дался легко.
Это и было страшнее всего.