Кальмоне открылся к полудню второго дня — и Корвин, до того думавший, что Орвенца была большим городом, понял, как мало он ещё знал.
После сонной Орвенцы Кальмоне оглушал. Город сидел на холме над слиянием двух дорог, обнесённый стеной из тёсаного камня, и за стеной кипело столько народу, повозок, скота, крика и вони, что у Корвина, выросшего в деревне на двух улицах, поначалу зарябило в голове и заложило уши. Торговали тут всем: солью и железом, шерстью и кожей, оберегами и краденым; на каждом углу кто-то божился именем бога, какого Корвин и не знал, кто-то бил по рукам, кто-то плакал. Над крышами стоял сизый дым из сотен труб, и сквозь него било негреющее осеннее солнце. Деревенский парень в нём оробел и притих. Но другой, новый, что вышел в дорогу под тремя звёздами Виатора, понемногу расправлялся: вот он, тот большой мир, про который Корвин всю жизнь врал Лине, — и мир этот оказался не сказкой про башни до облаков, а толкучкой, где всякий что-нибудь да продаёт. Стало быть, сыщется место и тому, у кого ни меча за поясом, ни искры в пальцах, — одна находчивость.
В толчее у ворот к нему уже подобрались — чужие пальцы у пояса он почуял прежде, чем сообразил умом, — чутьё на чужую беду было у него звериное, безотчётное, и не раз уже выручало. Карманник, юркий, чумазый, не старше Лины. Корвин не закричал и не схватил его за горло — только перехватил тощее запястье, легонько, и склонился к чумазому уху: «Пусто там, малый. А полезешь к тому, в синем кафтане, — он тебе кисть отрубит и не поморщится, такие не шутят. Беги». Мальчишка вырвался и сгинул в толпе. Вот и весь его меч, подумал Корвин невесело, и все его чары — успеть понять чуть раньше прочих. Дома за это слыли блаженным или колдуном. Сгодится ли в большом городе — узнает скоро.
* * *
Обоз Веска довела до купеческого подворья и там сдала с рук на руки. Купец, едва оказавшись за крепкими воротами, переменился: спеси поубавилось, зато прибавилось спешки. Он отдал Веске уговорённое, накинул сверх — чего, по скупости его, Корвин никак не ждал, — и заторопился развязаться: даже не остался браниться из-за Тарвена, за которого по-хорошему причиталась бы вира. Просто сунул деньги и погнал возы вглубь двора, подальше от чужого глаза.
— Приметила? — сказал Корвин Веске вполголоса, когда отошли. — Накинул, лишь бы мы убрались. Боится не разбойников — нас. Того, к чему они рвались.
— Приметила, — отозвалась Веска без выражения. — Груз сдан, деньги взяты, наше с ним дело кончено. — Помолчала. — Но ты прав. И коли ты и впрямь так смышлён, как кажешься, заруби первое: иной раз самое умное — вовремя перестать понимать. Купец заплатил нам и за то, чтоб мы забыли. Я забуду. И тебе советую.
Это был первый урок ремесла, и Корвин его принял — хотя забывать не умел сроду.
* * *
На том уговор их и кончился. Веска довела его до большой земли, как обещала; большая земля кипела вокруг, и Корвин стоял посреди неё один — с тающими медяками и чужим городом, в котором не знал ни души, кроме этой битой бороной женщины, которой он не был ни роднёй, ни должником.
— Ну, — сказал он, потому что надо было что-то сказать. — Спасибо, что довезла. Дальше я сам.
Веска не ушла. Сунула большие пальцы за пояс и оглядела его, медленно, с головы до сбитых сапог, будто прикидывала цену лошади, которую сама же и забраковала.
— Сам, — повторила она, и в этом слове не было насмешки, а была усталость. — Сам ты, малый, к утру либо ляжешь под забором без сапог, либо угодишь в долговую яму, либо тебя приберут на работу, с которой уже не сам уйдёшь. Город людей жуёт. Особенно таких — толковых, гордых и без гроша. Я навидалась.
— А тебе какая печаль? — спросил Корвин. — Уговор исполнен.
Веска долго молчала. Где-то за её плечом, на подворье, бранился купец, погоняя слуг; над городом плыл колокол чужого храма.
— Тарвен со мной семь лет ходил, — сказала она наконец, не оборачиваясь к Корвину. — Семь лет. А лёг в одно утро, в дрянном горле, за дрянной обоз с дрянным грузом, о котором нам и знать не велели. И положил его не разбойник — положила моя глупость: повела вслепую, понадеялась на руки да на удачу. Кабы не ты — легли бы и остальные, и я. — Она наконец повернулась к нему. — Я тебе не нянька и в матери не гожусь, заруби и это. Но за Тарвена на мне долг, а долги я плачу. Один день. Поставлю тебя на ноги, покажу, к кому идти и кого обходить, — и квиты. Дальше уж как Боги рассудят.
Это была не доброта — Веска сама бы первой плюнула, назови он это добротой. Это было то же, что у неё всегда: уговор, долг, расплата. Но Корвин, у которого за неделю не осталось рядом ни единого человека, кому он был бы хоть на день нужен, принял этот сухой, ворчливый долг с благодарностью, какой сам от себя не ждал.
* * *
День этот Веска отработала на совесть, как отрабатывала всё.
Свела его на гильдейское подворье, где за медяк пускали переночевать на сеновале тех, кто прибился к ремеслу, но в гильдию ещё не вошёл. Растолковала, где кормят дёшево и не травят, где меняла честен, а где обдерёт; у каких ворот стражу можно подмазать, а у каких лучше и не пробовать; кому из менял можно сдать на хранение медяк, а кому — только если хочешь подарить. Корвин впитывал это, как сухая земля впитывает дождь, — не потому, что боялся забыть, а потому, что впервые за неделю кто-то говорил с ним не как с обузой, а как с тем, кому жить дальше.
А под вечер свела к гильдии.
Дом гильдии в Кальмоне оказался невелик — Лито, как все, кто сам там не бывал, привирал у костра про дворцы. Не дворец и не крепость: крепкий двухэтажный дом на тихой улице за торгом, с окованной дверью и кованым фонарём над ней. Внутри пахло потом, кожей, оружейным маслом и кислым пивом. Низкий зал, длинные столы; на дальней стене — доска, утыканная клочками заказов; а под доской, за конторкой, сидел человек, к которому всё в этом доме так или иначе сходилось.
Народу было негусто, но пустым зал не стоял. За столами сидели те, ради кого Корвин и шёл через полмира, — авантюристы: люди без возраста и без родины, в коже и железе; кто чистил оружие, кто резался в кости, кто спал, уронив голову на стол. Были матёрые, со спокойными руками, как у Вески; были и зелёные, что ещё носили браваду, словно новый плащ. Корвин, пока шёл за Вескою через зал, по привычке набирал их повадки — кто чего стоит, кто кому свой. О том же, видать, толковали за ближним столом: двое вполголоса спорили про заказ, от которого отказались уже трое, — что в этот год полезло из земли и из щелей такое, чего прежде на их веку не водилось, и оторопь берёт даже бывалых. Корвин придержал шаг, чтоб дослушать. Он, вероятно, один в этом зале знал, что это не байки.
Распорядителя звали Дарио. Стар, грузен, с обвисшим, как старый бурдюк, лицом и без левой руки ниже локтя — культю держал на конторке привычно, как давно не болящую вещь. Авантюрист, отходивший своё, а теперь — память, казна и закон маленькой кальмонской гильдии в одном лице. Веску он, как видно, знал не первый год.
— Гляди-ка, — сказал он, когда она подошла. — Веска. Живая. А болтали, тебя под Понтеро прибрали года три как.
— Болтали, — согласилась Веска. — Я тебе вот что привела. — Она кивнула на Корвина, и тот шагнул ближе. — Не бойца. Голову.
Дарио смерил его — долго, неспешно, как мерят лошадь, которую не собираются покупать.
— Драться умеет?
— Нет, — сказала Веска.
— Колдует? Лечит? Стреляет?
— Нет. Но в Волчьем горле он вытащил мой обоз из засады прежде, чем она захлопнулась. Без меча и без чар, одним умом. Я там была, Дарио. Я живая стою тут оттого, что он не поленился раскрыть рот.
Дарио хмыкнул — будто провернулось что-то ржавое.
— Голова, — повторил он. — Их у меня полон город, девочка. А без рук в нашем деле и самый смышлёный — не работник, а покойник, которого ещё не закопали. — Он повернулся к Корвину. — Гильдия берёт тех, кто способен дойти и вернуться. Дойти ты дойдёшь. А вернёшься ли — на тебя глядя, не поручусь. Ступай в писари, малый. Грамотный небось?
И тут Корвин заговорил — не заискивая и не напирая, тем ровным тоном, каким говорил с матерью в ночь резни и с Вескою на тракте.
— Грамотный. И в писари меня уже звали, в Орвенце, при храме. Тёплое место, кусок до старости. Я ушёл. — Он шагнул к конторке. — У тебя дом маленький, Дарио. Заказов на доске прорва, а людей под ними — раз-два. Половина клочков выцвела, висит не первый месяц: берут то, что побогаче да поближе, а на трудном и дальнем гильдия твоя тает. И когда берут — идут, как шёл мой обоз в Волчье горло: на авось, на руки, на удачу. А ложатся потом такие, как Тарвен, которому руки не помогли. Рук я тебе не дам, тут ты прав. Зато с тем, кто думает за отряд, люди реже гибнут зря и чаще доходят до платы. Не пригожусь — выгонишь. Пригожусь — у тебя на каждом деле станет одним покойником меньше.
В зале стало потише — кое-кто за столами повернул головы. Сказать такое в лицо распорядителю, с порога, без имени за спиной, было наглостью. Наглостью — и правдой. Дарио, как видно, в свои годы ценил и то, и другое, особенно вместе.
— Складно врёшь, — сказал он наконец. — Или не врёшь — что хуже. — Он перевёл тяжёлый взгляд на Веску. — А ты что скажешь? Своей головой за него ляжешь?
Веска помолчала. И сказала то, чего Корвин от неё не ждал — и чего, кажется, не ждала она сама:
— Дай ему гиблый заказ. Тот, что никто не берёт. А я с ним схожу. Раз. Узнаю, чего он стоит на деле, а не на словах. Сладим — впишешь. Не сладим — что ж, значит, я второй раз дура, и ты был прав.
Дарио долго постукивал культёй по конторке. Потом порылся на доске единственной рукой, содрал выцветший клочок и шлёпнул на конторку.
— Вот. Третью неделю висит. Деревня на отшибе, у самых пустошей: пропадает скот, а намедни пропали и двое пастухов. Может, волк. Может, лихие люди. Может, и похуже — нынче из всех щелей лезет. Далеко, грязно, платят скудно. — Он оскалился. — Под стать вам обоим. Идите. Сладите — впишу малого и забуду, что он безрукий. Не сладите — значит, я вас обоих переоценил, и мороки мне меньше.
* * *
Вышли на улицу, в синие осенние сумерки, где над крышами Кальмоне зажигались первые окна.
— Зачем ты так? — спросил Корвин. — Тебе-то зачем в эти пустоши? Ты ж от гильдии отбилась, сама говорила: вернее, скучнее, дольше живёшь.
Веска ответила не сразу. Достала из-за голенища короткий нож в потёртых ножнах — получше того, что был при Корвине, — и сунула ему в руки.
— На. От рук у тебя проку нет, так хоть будет чем отбиться, коли я не успею. — Помолчала. — А зачем... Тарвен лёг оттого, что я разучилась бояться нужного и поленилась подумать. Ты вот думать не ленишься. Может, рядом с таким и я вспомню, как это — доходить и возвращаться. — Она усмехнулась, криво, шрамом. — А может, просто скучно мне стало возить соль. Не бери в голову, глазастый. Выходим на рассвете.
И ушла в сумерки — но не прочь из его жизни, а лишь до утра, до общего рассвета и общей дороги.
Корвин остался стоять у гильдейского крыльца, в чужом большом городе, с чужим ножом за поясом и чужой бедой на засаленном клочке. Над Кальмоне разгорались окна; где-то далеко на полночь, в дне пути, под чужой крышей спали мать и сестра, которых он бросил ради вот этого: ради чужой беды у пустошей, чужого ножа и битой женщины, что согласилась пойти с ним в темноту. Дома он бы такому не поверил. Здесь это было всё, что у него теперь имелось.
И этого, к собственному удивлению, оказалось почти довольно. Впервые с той ночи, когда встало кладбище, Корвин был не один — и не знал ещё, чего в нём больше: радости, что рядом кто-то есть, или страха за того, кто рядом. Он сунул клочок за пазуху, к тающим медякам, и пошёл на сеновал — спать перед первой своей дорогой в темноту.
Сон не шёл. Он лежал в чужом сене, в чужом городе, слушал, как внизу возятся и всхрапывают кони, как где-то за стеной поют пьяные, как живёт, не зная и не желая знать о нём, огромный Кальмоне, — и думал не о пустошах, не о пастухах, не о том, что ждёт поутру. Думал он о Лине: спит ли она сейчас под его плащом; нашла ли мать ту записку, прочла ли; что сказала, прочтя. И впервые за всю дорогу больной зуб отозвался не глухо и далеко, а в полную силу, так что Корвин стиснул челюсти и отвернулся к стене. Плакать будем после, сказал он себе по привычке. Но «после», похоже, уже начинало приходить — по ночам, исподтишка, когда не отгородиться делом и не от кого держать лицо. И он лежал, и терпел его, своё запоздалое горе, покуда не сморил наконец сон.