Он лежал ещё с минуту, не дольше. Не от страха — страх пришёл после, — а оттого, что тело не желало верить тому, что рассудок уже понял: запах, холод, плач и молчащие собаки складывались в одно, и это одно было хуже всего, что Корвин умел вообразить.
Потом он встал.
В избе было темно и тепло, пахло вчерашним хлебом и остывшей печью. Под этой самой балкой с трещиной они вечером ужинали и врали Лине про большую землю, и отец на пороге обернулся, будто хотел что-то сказать. С тех пор не прошло и половины ночи. Корвин стоял посреди тёплой избы, где спали все, кого он любил, и знал, что должен сейчас собственной рукой вытащить их из этого тепла наружу — потому что если не вытащит, тепло станет их смертью. Никогда ещё он так не хотел быть глупее, чем был.
Отца он разбудил не голосом, а ладонью — перешёл к родительской лежанке, зажал отцу рот и дождался, пока откроются глаза. Отец проснулся весь и сразу, как просыпаются люди, всю жизнь прожившие с клинком у стены, и не дёрнулся под чужой рукой, только глаза спросили: что.
— Тихо, — выдохнул Корвин. — Слушай.
Отец слушал. Снаружи не было ничего — ни ветра, ни собак, только тот тонкий плач на холме, что не приближался и не стихал, будто кто-то плакал на одном месте, не умея сойти. И отец, который не умел читать людей и приметы, как сын, но прожил вдвое дольше, понял по одному этому плачу больше, чем Корвин по всем своим наблюдениям. Рука его уже тянулась к стене, к старому клинку.
— Буди мать, — сказал Корвин. — Лину пока не трогай. Я гляну.
В сенях он припал к щели в двери. Глаза уже привыкли к темноте, и он увидел.
Они спускались с холма, от погоста. Не толпой — порознь, кто как, оступаясь, мотаясь из стороны в сторону, будто заново учились держаться на ногах. И в этом, а не в их числе, была главная жуть. Живой, идущий ночью деревней, всё равно идёт куда-то — к дому, от дома, по нужде. Эти не шли никуда. Их просто тянуло вниз, на тепло, на дома, на живое, и они текли по склону, как течёт вода, не выбирая дороги.
Корвин смотрел и думал — холодно, отдельно от себя, как умел думать всегда, когда другие теряли голову. Сколько их, считать он не стал: довольно было, что много и что идут от погоста медленно. Медленно — это время. Дорога на юг, к большой земле, шла низом, под самым холмом, прямо им навстречу; туда нельзя. Оставалась река. К реке — через Дольтово гумно, прогоном к лугу, и вброд, на ту сторону. На чужую. Но на чужой стороне были живые, а на этой живых уже почти не осталось.
Где-то через двор коротко, страшно вскрикнула баба — и смолкла на полувздохе. Корвин вернулся в дом.
Мать сидела на лавке, прижав ко рту кулак. Отец стоял посреди избы в одной рубахе, с клинком, и был страшнее того, что снаружи, — потому что такого лица у отца Корвин не видел никогда.
— Погост встал, — сказал он негромко и ровно; ровный голос держал их лучше всякого крика. — Мёртвые. Идут сверху, медленно. Внизу, у реки, их пока нет. Берём Лину, что потеплее, нож — и уходим к броду, мимо Дольтова гумна. На дорогу нельзя, дорога под холмом.
— За бродом Ариманто, — сказал отец. Не возразил — просто назвал, как называют последнее, что ещё держит на месте.
— За бродом живые. Здесь нет.
Отец поглядел на него — тем самым взглядом, каким глядел вечером во дворе, спрашивая, чего сын высматривает за рекой. Теперь в этом взгляде вопроса не было. Он кивнул и пошёл собирать мать.
Будить Лину выпало Корвину. Она проснулась разом, села и не заплакала — обвела в темноте взглядом лица взрослых и всё поняла по ним, как понимала всегда, без слов. От этого её молчания у Корвина впервые за ночь что-то сорвалось внутри и пошло холодом по рукам.
Он присел перед ней на корточки.
— Помнишь, кто восьмой раз подпрыгнул? — спросил он тихо.
— Я, — шепнула Лина.
— Вот сегодня прыгать не надо. Сегодня держи мать за руку и не отпускай. Что бы ни увидела — гляди на меня или ей в спину, больше никуда. Поняла?
— А ты?
— А я рядом. Я всегда рядом.
Это была первая ложь, которую он сказал ей всерьёз, — и понял, что соврал, едва договорив.
* * *
До Дольтова гумна добрались тихо. Деревня уже не спала — она кричала, но вразнобой: тут, там, за плетнями, в чужих дворах. И это было хуже одного общего крика. На один крик можно понять, куда бежать. А так каждый умирал у себя, отдельно, и нельзя было прийти ни на чей зов, не бросив своих.
У колодца, где днём грелась на солнце старая Мейза и пытала его про сватов, стоял человек. Корвин узнал бы его и в темноте: кузнеца схоронили в начале лета, всей деревней, и Корвин нёс тогда край гроба и помнил, какой тот был тяжёлый. Теперь кузнец стоял у колодца, покачиваясь, и поворачивал голову на каждый звук, и лицо у него было прежнее, кузнецово, только опавшее и не своё — как чужая одежда на знакомом плече. Мать издала горлом тихий звук. Корвин сжал ей плечо, сильно, до боли, — потому что боль понятнее ужаса и за боль легче держаться, — и повёл их по тени, в обход. Кузнец повернулся им вслед. Поздно: они уже уходили за угол гумна.
На полпути их догнал голос. Женский, знакомый — Корвин узнал не сразу: жена мельника, та самая, что днём у колодца кричала ему про борова. Теперь она звала, выкликала по имени кого-то из своих, тонко и часто, и в голосе ещё держалась надежда, что отзовутся. Мать качнулась было на зов — живой идёт на голос живого, так уж заведено, — но Корвин перехватил её локоть и не пустил. Помочь они не могли. Могли только привести за собой то, что шло на голоса. Мать поняла; по тому, как обмякла под его пальцами её рука, он почувствовал, что поняла, — и от этого было гаже, чем если бы она вырывалась.
За гумном начинался прогон — узкий, в две телеги, между плетнём и тёмной стеной овина. Дальше — спуск, луг, река. Корвин выглянул и увидел то, чего боялся больше всего: прогон был не пуст. Снизу, со стороны луга, поднимались ещё. Не с холма — снизу, от реки. Значит, встал не один погост у дороги; вставало всё, что было зарыто в этой земле, и старые могилы у воды тоже.
Трое в прогоне. За спиной — деревня и кузнец. По бокам — плетень и стена. Этот счёт Корвин знал и без чисел: узкое место одному по силам, троих в горловине задержать можно — вот только тот, кто держит, остаётся.
Он не успел додумать это даже про себя.
— Иди вперёд, — сказал отец.
— Отец…
— Ты считаешь — я держу. — Отец перехватил клинок, и в темноте было видно, что руки у него спокойны. — Так и делится, сынок: каждому своё. Уводи их к воде. И не оборачивайся, слышишь? Что бы ни услышал — не оборачивайся.
Спорить было нельзя. Спор стоил бы тех самых мгновений, ради которых отец и вставал в горловину. Корвин знал это, и отец знал, что сын знает, и в этом коротком общем знании без слов уместилось всё, чего они не сказали друг другу за двадцать с лишним лет и уже не скажут. Корвин взял мать за руку, мать — Лину, и они двинулись в прогон, по самому плетню, мимо отца, а отец шагнул навстречу троим.
Первого он свалил раньше, чем тот поднял руки. Старый клинок Агосто знал своё дело, и отец знал своё: ни лишнего замаха, ни крика. Второго достал по ногам, переступил через упавшее, и Корвин, проталкивая мать и Лину к спуску, успел подумать, что, может, обойдётся, что отец их всех ещё переживёт — как переживёт Дольтов боров всех своих счётчиков, — и тут от стены овина, сбоку, отделился третий. Корвин не углядел его раньше, потому что тот не спускался ни с холма, ни с луга — он просто стоял в тени, как стоят дожидаясь. И у третьего было лицо.
Кого — Корвин так и не разобрал. Не успел; а после, сколько ни пытался, не сумел вспомнить: память сама заперла эту дверь и выбросила ключ. Но отец разобрал. Отец был из тех, кто держит меч, а не считает, и меч в его руке дрогнул — на один удар сердца, на тот волосок, на котором у живого человека останавливается рука, не поднимающаяся на знакомое лицо. Полудара хватило, чтобы свалить мёртвого. Того мгновения хватило, чтобы двое других, недобитых, дотянулись до отца.
— Не оборачивайся! — крикнул отец, уже падая. Это было последнее, что он успел для них сделать: не словом, так окриком не дал сыну обернуться.
И Корвин не обернулся. Он толкнул мать вперёд, подхватил Лину поперёк, потому что ноги у неё подломились, и пошёл вниз, к лугу, к реке, глядя только перед собой. За спиной были звуки. Он не позволил себе их услышать — и это оказалось труднее всего, что он делал в жизни: труднее, чем взвесить на глаз чужого борова, труднее, чем не сделать тот шаг за реку. Не услышать то, что осталось за спиной. Он справился. Он всегда справлялся. В этом, как он узнает много позже, и был его дар — и его проклятие.
Луг он помнил светлым, в ромашке и стрекозах; теперь это была чёрная, мокрая от росы пустошь, и они тащились через неё целую вечность — мать впереди, переставляя ноги, как заводная кукла, Лина у Корвина на руках, лёгкая и окоченевшая не от холода. Он всё ждал, что из темноты по бокам поднимется ещё, от старых могил у воды, и выбирал дорогу не глазами, а слухом и чутьём, и твердил себе одно: до реки, только до реки, а думать будем после. Откладывать на после он умел как никто. В этом он был мастер — отодвигать всё на после, и после, и после, покуда не остынет.
* * *
Брод они перешли уже под утро, когда небо у края посветлело до цвета золы.
Вода стояла выше колен и была так холодна, что Лина, очнувшись на середине реки, тихо заплакала — не от горя ещё, до горя было далеко, а просто от холода, как плачут озябшие дети. И этот обыкновенный детский плач посреди всего был страшнее любого крика. Мать шла впереди, держа Лину за руку и не оборачиваясь. Корвин шёл последним.
На том берегу — на чужом, на земле Ариманто, откуда днём была видна вся их деревня целиком, — он остановился и впервые за ночь позволил себе обернуться.
Деревня горела не вся. Кое-где. Дымы поднимались не такие, как от очагов, — гуще, чернее, — и в сером свете было видно, как по склону, медленно, без цели, всё ещё бредут тёмные фигуры: вниз, к остывающим домам, к теплу, которого там уже не было и не будет.
Когда-то он любил этот берег за то, что отсюда деревню можно было накрыть ладонью. Он поднял руку. И опустил, не накрыв. Рука не поднялась — как не поднялся отцовский меч на знакомое лицо.
Здесь, на чужом берегу, всё было то же и не то. Те же ивы, тот же песок — Корвин с детства знал, что та сторона выглядит точь-в-точь как эта. Но дома за спиной больше не было, был дым; а впереди, в сером рассвете, чужая земля магов уходила к северу, к синим предгорьям, над которыми всё так же ровно и холодно стоял тот самый огонь, на который он смотрел всю жизнь. Только теперь огонь был не за рекой, не за границей, не «где-то там». Теперь Корвин стоял с ним по одну сторону. Он попал, куда хотел попасть всю жизнь, — и заплатил за это всем, что имел, и не по своей воле.
Мать смотрела в землю и не плакала. Лина уже не плакала тоже — стояла, вцепившись в материн подол, и смотрела на Корвина. Ждала, что он скажет. Что объяснит, как объяснял всё на свете: сколько в борове пудов, будет ли к ночи дождь, что там, за холмом, в большой земле. Ждала, что старший брат, который всё знает и всегда прав, скажет ей, как было и как будет дальше.
А Корвин не знал. Впервые в жизни он стоял и не знал ровно ничего: куда идти, к кому, что делать с двумя живыми, которых на нём оставили. Ни денег, ни еды, ни тёплого угла — всё осталось гореть за рекой. Мать стояла на ногах, но глаза у неё были не здесь, и Корвин понимал без слов: решать, добывать и тащить теперь придётся ему одному, потому что больше некому. Позади была смерть. Впереди — чужая земля магов, где их никто не ждал и где всякий встречный увидит в них беженцев из враждебного Агосто. Колено холодной воды отделяло одно от другого, и обратно хода не было.
Лина потянула его за рукав. Губы у неё посинели, зубы стучали, и она всё смотрела снизу вверх и ждала. Корвин стянул с себя плащ, ещё хранивший тепло избы, закутал в него сестру — и оттого, что плащ был тёплый, у него самого впервые за ночь защипало в глазах. Не от деревни, не от отца — от этого дурацкого тёплого плаща. Он сморгнул и отвернулся, чтобы сестра не увидела его лица. Плакать будем после. После.
— Идём, — сказал он наконец, потому что не сказать было нельзя, а из всего, чего он не знал, твёрдо знал одно. — Тут стоять нельзя.
Куда идти, он не знал. Но что назад нельзя — знал точно. И это было первое в его жизни знание, которое он не выбирал, а получил даром — как получают рану.