Кованый фонарь
Глава 12 из 14
Настройки чтения
18px
1.8
1

Кованый фонарь

Глава 12

Кованый фонарь

В Кальмоне они вошли на четвёртый день, под вечер, и город принял их так, как принимает всех, до кого ему нет дела: не заметив.

После Овечьего Лога, где каждый чужак был либо спасением, либо погибелью и на него смотрели во все глаза, это безразличие было почти как тёплая вода. Никто не выбежал навстречу, никто не притворил за ними ставень. Торг сворачивался, менялы гремели ставнями лавок, мальчишка гнал через площадь стадо гусей и ругался на них в точности как взрослый, — жизнь шла, толстая, шумная, живая, и ей не было никакого дела до того, что за три дня пути к полудню одна деревня чуть не ушла под серое, а один старик ушёл совсем. Корвин шёл сквозь эту жизнь и не знал, чего в нём больше — обиды на её глухоту или благодарности за неё.

Над дверью гильдейского дома висел на кронштейне кованый фонарь — знак тех, кто за плату ходит туда, где темно. В прошлый раз, недели полторы назад, Корвин глядел на него снизу вверх, как чужак, которого сюда ещё пустят или не пустят. Теперь он вошёл под него, не задирая головы.

Дарио выслушал их, не перебивая. Он вообще был из тех, кто слушает, не роняя ни лишнего слова, ни лишнего движения культёй — только здоровой рукой изредка поворачивал на конторке костяную чернильницу, будто примерял, с какого боку сподручнее. Веска говорила коротко, по-гильдейски: дошли, разобрались, деревня цела, серое отступило. Про Орсо сказала одно: «Старший ихний лёг. Иначе не выходило». Дарио перевёл взгляд на Корвина, и в этом взгляде Корвин прочёл, что старому распорядителю не надо расшифровывать «иначе не выходило» — он таких «иначе» пересмотрел на своём веку столько, что хватило бы на кладбище.

— Тварь-то что была? — спросил Дарио.

— Старая, — сказал Корвин. — Не с погоста и не из-за какой трещины. Была там всегда, а деревня её сама разбудила, давно, по нужде. — Он помолчал. — Сталь её не брала. Веска подтвердит. Взяло другое.

И он положил на конторку чёрный нож.

Дарио не стал его трогать — только наклонился и долго смотрел, как смотрят на вещь, которой знают цену не по виду. Потом откинулся.

— Хладное железо, — сказал он не вопросом. — Слыхал про такое. В руках держу впервой. — Он поднял на Корвина тяжёлые глаза. — Ты вот что, малый, запомни. Такую штуку в закладную не пиши и на торгу не показывай. За неё тебе иной перекупщик глотку перегрызёт и не поморщится. Спрячь и молчи.

— Я запомнил, — сказал Корвин. Он уже это и сам понял — по тому, как Дарио на нож не потянулся.

Распорядитель придвинул к себе толстую замусоленную книгу, обмакнул перо, подержал над страницей.

— В бойцы я тебя не беру, — сказал он, выводя строку. — Безрукому да зелёному в стенке не место, там тебя в первой же свалке стопчут свои же. А вот тем, кто наперёд видит, где свалка будет и с какой стороны, — таким гильдия цену знает. Пойдёшь по этой части. Меньше славы, дольше живёшь. — Он дунул на строку. — Ну вот. Теперь ты вписан, Корвин из Бродов. Поздравлять не буду — не с чем. Гильдия не мать, она контора. Но крыша есть, и стол есть, и слово твоё теперь чего-то стоит.

Так, буднично, под скрип пера и запах чужих чернил, сбылось то, ради чего он недели две назад ушёл из Орвенцы один, оставив мать и сестру. Корвин ждал, что почувствует хоть что-то. Но внутри было ровно и пусто, как в вымолоченном амбаре, и он с холодком отметил, что и это — цена. Дар не чувствовать невыносимого оказался даром не чувствовать и того, чего ждёшь всю жизнь.

* * *

Кальмоне обживался медленно, как обживается всякий чужой город: не сразу целиком, а по кусочку.

Сперва Корвину дали угол — не комнату даже, а закуток на втором этаже гильдейского дома, где он мог бросить котомку и вытянуть ноги. Потом появились лица, которые он стал узнавать: писарь при доске, вечно недовольный вдовец-повар, двое-трое ходоков, что перекидывались с ним словом. Общаться Корвин умел — это всегда было при нём, ещё с Бродов, и здесь пригодилось не хуже головы: он знал, кому польстить, кого послушать молча, с кем поделиться кружкой, а от кого держаться подальше. Через две недели его уже звали по имени в трёх разных кабаках, а он уже знал, который из менял недоливает на весах и почему у оружейника с угла товар вдвое дешевле, чем у соседа.

Работу ему давали по руке — по голове, вернее. Сбегать, разведать, послушать на торгу, свести двух нужных людей, углядеть в чужом рассказе, где рассказчик врёт. Мелочь, гроши, но гроши верные, и Корвин ссыпал их в тряпицу и не тратил зря — потому что за спиной, в Орвенце, был долг, о котором он старался не думать и не мог не помнить.

А ещё он начал ходить в лавку старого Пьетро, у книжного ряда.

Пьетро торговал бумагой, чернилами и подержанными книгами, и среди них, в пыльном углу, держал десятка полтора таких, на которые редкий покупатель заглядывался: простенькие наставления по чарам — не по большой магии, до той тут было как до неба, а по мелкой, бытовой, что умеют многие. Разжечь без огнива. Не дать молоку скиснуть. Согреть воду в ладонях. Корвин купил самое дешёвое, замусоленное до дыр, и по вечерам, при огарке, сидел над ним, шевеля губами.

Учился он не как дети — не зубрёжкой. Он разбирал каждый приговор и значок на части, допытывался у старого Пьетро, что тот помнит от прежнего хозяина книги, и собирал по крохам не заклятье даже, а понимание того, как оно устроено изнутри. И скоро приметил горькое: голова, которой ему всю жизнь было не занимать, тут почти не выручала. Чары брались не умом и не хитростью, а чем-то помимо них, чего у него было в обрез, — и оттого дело, в котором он был силён, впервые оказалось бессильно, а то, о чём он мечтал, давалось ему труднее, чем последнему деревенскому дурню с искрой в крови. Это злило. Это же и держало: если б давалось легко, он бы, пожалуй, и бросил.

Дело шло скверно. Он знал, отчего, — знал ещё с детства, с той поры, как впервые потянулся к чарам и не встретил в себе отклика: таланта к магии у него не было ни на грош. Чарам может выучиться почти всякий — только бесталанному на то, что даровитому даётся с трёх раз, надо триста, и всё равно выйдет коряво. Первые две недели у Корвина не выходило ничего, ровным счётом. На третью — щепка в его ладони, после долгого шёпота над ней, вдруг занялась дымком и обуглилась с краю.

Он смотрел на этот жалкий обугленный краешек, на палец, который саднило, — и глупо, до смешного, был счастлив. Это была не сила. До силы, до башен, до настоящего ремесла, к которому он метил всю жизнь, отсюда было по-прежнему как до неба. Но это было своё, добытое не головой, не хитростью, не чужой рукой, а его собственным тупым упорством, — первый вершок той дороги, на которую в Бродах не было даже тропинки. И он решил про себя, тихо и твёрдо, как решают о важном: хоть по вершку, хоть по обугленной щепке в две недели — но он пойдёт по ней.

* * *

Держать нож его учила Веска — пока не ушла.

— Не так, — говорила она в тесном дворе за гильдейским домом, в сотый раз выбивая у него из руки короткий клинок одним коротким движением кисти. — Ты его держишь, как перо. Или как ложку. Ты его держишь так, будто просишь его тебя не подвести. А он тебе не друг и не слуга, он железка. Возьми зло. Вот, крепче.

— Отец учил свежевать, — сказал Корвин, растирая отбитую кисть. — Резать, потрошить. Про то, чтоб человека, — не учил.

— Оно и видно, — хмыкнула Веска. — Свежуют мёртвое, оно смирное. А это — чтоб не дать сделать мёртвым тебя. Другая наука.

Она не обещала сделать из него бойца — она была слишком честна для такого вранья. Она вбивала в него не удаль, а трезвость: куда ткнуть, чтоб выиграть три шага; как упасть, чтоб встать; как не геройствовать, а уйти живым. «Твоё дело — не махаться, — повторяла она. — Твоё дело — чтоб до махаться не дошло. А если дошло — беги, а нож — на самый крайний случай, когда бежать некуда». К концу она хотя бы перестала выбивать у него клинок с первого движения. На второе — ещё выбивала.

А потом настал вечер, когда Веска сказала, что уходит.

— Тут купчина один сбирает обоз до большой земли, — сказала она, не глядя на него, потирая шрам через бровь. — Берёт меня старшей над охраной. Дело верное, скучное — как я люблю. — Помолчала. — А это твоё, малый, — новое ваше гильдейское, с расспросами да разнюхиванием, — не моё оно. Я железо. Я туда, где всё ясно. А ходить кругами да гадать, кто соврал, — увольте. Я от такого зверею.

Корвин не стал её отговаривать. Он понял ещё в низине Овечьего Лога, что Веска — из тех, кого нельзя удержать при себе, можно только идти рядом, покуда по пути; и что за то короткое, что им было по пути, он должен ей больше, чем сумеет когда отдать. Он и сказал ей только это — что должен. Веска отмахнулась.

— Ничего ты мне не должен, — сказала она. — Мы с тобой в расчёте. Ты мне под Волчьим горлом жизнь сберёг, я тебе тут — навыки да место. Квиты. — Она наконец глянула на него прямо, и в жёстком её лице было что-то, чего он раньше не видал, — почти теплота. — Свидимся ещё, глазастый. Тракт узкий, а таких, как мы, на нём немного. И вот что. — Она кивнула на его пояс, где под рубахой лежал чёрный нож. — Береги его. И себя береги. Ты теперь не тот телёнок, что жался под телегой. Но и не боец. Будь тем, что ты есть, — головой. Голова целее живёт.

Наутро её уже не было в Кальмоне. Город не заметил и этого.

* * *

Весточка из Орвенцы догнала его в конце месяца.

Принёс её не гонец — какой гонец к беглому деревенскому, — а случай: заглянул в гильдию пилигрим, что шёл трактом с полуночи к полудню, и, прознав, что тут есть некий Корвин из-за реки, передал ему сложенный вчетверо листок. Писала не мать — мать грамоты не знала. Писал, по её слову, жрец Ремо, тем же сухим ясным почерком, каким, верно, вписывал в храмовые книги подорожные: коротко, без лишнего.

Что живы. Что Альда при поварне, в тепле и при котле, и её там ценят. Что Лина подросла и помогает при храме, а по вечерам её учат грамоте. Что денег, оставленных им, хватило на первое, и нужды покамест нет. И в самом конце, уже не Ремовым слогом, а чужим, корявым, выведенным явно детской рукой поверх Ремовой строки, стояли три слова, из-за которых Корвин потом долго сидел над листком, не видя букв: «когда ты вернёшься».

Не «вернись». Не «мы ждём». Просто вопрос, без нажима, — вопрос, на который у него не было честного ответа. Он сказал себе в Орвенце, уходя, что вернётся, — и в ту же секунду знал, что «вернусь» на его языке значит «потом». Только это «потом» само собой не приходило и, он начинал понимать, не придёт: его надо будет однажды взять и сделать, как всё в его жизни, чего он не делал, — сделать шагом, а не обещанием.

Он не заплакал — он давно разучился делать это вовремя. Он просто сложил листок, спрятал его туда же, где лежал чёрный нож, — к двум вещам, которые теперь носил при себе всегда: к железу, которым убил, и к бумаге, которой не ответил. И подумал, без жалости к себе, зло и трезво, что вот они, две половины того, чем он стал: тот, кто может сделать страшное дело до конца, и тот, кто не может написать сестре три слова в ответ.

Ответ он в тот вечер так и не написал. Сказал себе — завтра. Он уже слышал, как это звучит.

* * *

А намёк на то, что покой этот недолог, пришёл к нему за пару дней до того — только тогда Корвин ещё не знал, что это намёк.

Он сидел в углу «Трёх подков», слушая вполуха, как за соседним столом два обозника спорят о ценах, и один, понизив голос, помянул, что на большой земле нынче не стало проходу от гильдейских дознавателей: трясут купцов, вскрывают тюки, ищут какой-то товар, за который сам граф обещал награду. «Железо, — говорил обозник, и в голосе у него был суеверный холодок. — Только не простое. Порченое. Такое, сказывают, что само рубит и само жжёт, без руки. Кому война нужна, тот его и скупает — а трещины, вишь, всякому на руку, в мутной воде-то». Второй сплюнул и велел ему не молоть, чего не разумеет.

Корвин допил и вышел. Тогда это было для него не больше чем кабацкая байка — одна из тысячи, что бродят по трактам вместе с пылью. Он и запомнил-то её вполуха, как запоминают дорожный камень, мимо которого проходят не глядя.

Он ещё не знал, что через несколько дней Дарио позовёт его к конторке не за грошовым делом. Не знал ни про мага из-за реки, ни про хмельного жреца, ни про приземистую рыжую воительницу с чужим северным именем. Он шёл гильдейским двором под кованым фонарём, в новом своём городе, который почти уже стал ему домом, и думал только о том, что завтра всё-таки сядет и напишет Лине — три слова, не больше, если на большее не хватит.

Фонарь над дверью качался на ночном ветру и поскрипывал — привычно, по-домашнему, как скрипят все обжитые места. Корвин постоял под ним ещё минуту, слушая этот мирный скрип, и пошёл спать. Байку про порченое железо, что само рубит и жжёт, он к тому часу уже почти забыл.

назадназад
1 ... 10 11 12 13 14
впередвперед