Струны и уголь

Гул поездов, эскалаторов, тысячи шагов. Огни рекламных экранов отражаются в мокром асфальте — недавно прошёл дождь.

У выхода из метро, чуть в стороне от основного потока, стоит парень. На плече — гитара в потёртом чехле. Рядом с ногами — пластиковый стаканчик с несколькими монетами.

Ему около двадцати. Тёмно-синие волосы падают на лоб, он то и дело откидывает их привычным движением головы. Карие глаза смотрят куда-то сквозь прохожих — туда, где заканчивается улица и начинаются неоны.

Он играет. Негромко, почти для себя. Старая народная мелодия — та, что знают все, но уже никто не помнит, откуда она.

Прохожий останавливается на секунду, бросает в стаканчик пятидесятйеновую монету и уходит, даже не взглянув в лицо.

Парень не прекращает играть.

«Пятьдесят йен. Спасибо. Этого хватит на чашку самого дешёвого кофе в автомате.»

Он играет дальше. Пальцы двигаются по струнам сами — столько раз он перебирал эти аккорды в своей крошечной комнате в общежитии, в пустых переходах, на вокзалах.

Никто не слушает. Им нужен просто звук, чтобы заполнить тишину своего пути домой.

Стемнело окончательно. Фонари зажглись. Людей стало меньше — пик вечерней суеты схлынул.

Парень смотрит на стаканчик: несколько монет, одна купюра в тысячу йен. Итого — около двух тысяч за четыре часа.

— Негусто, — бормочет он себе под нос. — На капсульный отель хватит, но без ужина.

Он начинает убирать гитару в чехол. И тут замечает её.

Девушка сидит на раскладном стульчике метрах в пятнадцати от него. Перед ней — мольберт на тонких ножках. Она рисует углём — быстро, резко, словно злится на что-то.

Она не похожа на обычных уличных художников, которые делают портреты за пять минут. На ней старое, выцветшее пальто, на рукавах — следы краски, которую уже не отстирать. Длинные волосы яркого, чуть желтоватого оттенка собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились и падают на лицо. Она не поднимает головы.

Парень замирает на секунду, наблюдая.

«Рисует… и никто не останавливается. Точнее, останавливаются — взглянуть, но сразу идут дальше. Как и на мою музыку.»

В этот момент с улицы сворачивает патрульная машина. Из опущенного окна выглядывает полицейский:

— Здесь нельзя. Торговля запрещена. Собирайтесь.

— Я не торгую, — парень показывает гитару. — Я играю. Это искусство.

— Искусство — в парке или в залах. Давай, давай, не задерживай.

Девушка молча складывает мольберт. Даже не спорит. Парень ловит её взгляд на секунду — у неё усталые, но живые глаза. Скорее всего серые или зеленоватые, в полутьме не разобрать.

Она чуть заметно усмехается — не ему, а ситуации — и, взвалив мольберт на плечо, уходит в подземный переход.

Парень смотрит ей вслед. Хочет что-то сказать — «эй», «подожди», «как тебя зовут» — но не успевает. Она уже скрылась за углом.

Он остаётся стоять с чехлом в руке, пока патрульная машина не уезжает.

«Странная. Рисует в таком же месте, как я. И так же никому не нужна.»

Почему-то эта мысль его не радует. Наоборот, становится немного тоскливее.

Маленькая пластиковая капсула — как гроб, но дешёво. Соседняя капсула храпит так, что вибрирует перегородка.

Парень сидит на тонком матрасе, перебирает струны без звука, чтобы никого не беспокоить. Тёмно-синие волосы влажные — только что из душа.

Он достаёт телефон. Смотрит баланс на карте: 4200 йен. Завтра нужно будет играть с утра, иначе не хватит даже на капсулу.

Список контактов: мама, два друга из школы, бывший коллега по группе, которая распалась ещё год назад.

Ни одного номера в этом городе.

«Мегаполис умеет делать одно лучше всего — показывать тебе, как много людей живут без тебя. Ты идёшь по улице, и никто не оборачивается. Ты играешь, и никто не слышит. Ты есть, но тебя нет.»

Он ложится, закрывает глаза. В голове — мелодия. Та самая, с которой он приехал в Токио три недели назад. Светлая, наивная, полная надежды.

Он напевает её тихо-тихо, одними губами.

Сосед в соседней капсуле стучит по стенке: «Тихо там!»

Парень замолкает.

Город никогда не спит. В семь утра здесь уже как в муравейнике.

Парень снова стоит у выхода из метро — на этот раз с другой стороны, где чуть больше места. Настраивает гитару, пробует аккорды.

Вдруг рядом останавливаются чьи-то ботинки в краске. Старые кеды, все в разноцветных пятнах.

Он поднимает голову.

Она. Девушка с мольбертом. Сегодня без стульчика — просто холст под мышкой и рюкзак за спиной. Её жёлтые волосы распущены, длинные, до лопаток, чуть выгоревшие на концах.

Она смотрит на него без улыбки, скорее изучающе.

— Ты вчера играл народную?

(не ожидал, что она заговорит):

— Да. А что?

Она:

— Скучно. Сыграй что-нибудь своё.

Он усмехается. У неё требовательный тон, но без грубости — скорее как у человека, который привыкла говорить прямо.

— Откуда ты знаешь, что у меня есть своё?

Она кивает на гитару:

— Потому что чужие песни так не играют. Ты на последнем аккорде закрывал глаза. Чужие так не жалко.

Он смотрит на неё с новым интересом. Карие глаза встречаются с её — да, они серые, с холодным оттенком, но в глубине что-то тёплое.

— А ты, значит, эксперт? — спрашивает он.

Она ставит холст на асфальт, прислоняет к ограждению.

— Я художница. Я вижу то, что не договаривают. — Пауза. Она садится прямо на бордюр, достаёт уголь. — Давай. Сыграй. Мне нужен звук.

Она не спросила, как его зовут. Не представилась. Просто села в двух шагах и начала водить углём по бумаге.

Парень смотрит на неё несколько секунд. Странная. Но ему это нравится.

Он начинает играть.

Не народную. Не чужую. Свою. Ещё сырую, недописанную вещь. Про город, который съедает мечты. Про то, как приходишь с гитарой на перекрёсток, а вокруг — тысячи глаз, и ни один не видит тебя.

Она рисует. Не его — что-то своё. Быстро, нервно, красиво. Иногда поднимает голову, смотрит куда-то вдаль, за его спину, но не на него.

Никто из них не говорит ни слова. Пять минут. Десять.

Прохожие обходят их стороной — кто-то бросает взгляд, кто-то замедляет шаг, но никто не останавливается.

Потом она резко встаёт, заворачивает холст в тряпицу.

— Неплохо.

— Что неплохо? Музыка или рисунок?

Она улыбается впервые. Коротко, будто нехотя. Но в этой улыбке нет насмешки — скорее усталая, немного грустная теплота.

— И то, и другое. — Она кивает на гитару. — Но тебе надо менять последний куплет. Он слишком счастливый. Так не бывает.

Разворачивается и уходит.

Парень смотрит ей вслед, потом кричит:

— Эй! А тебя как зовут?

Не оборачиваясь, она машет рукой:

— На следующей картине напишу. Если заслужишь.

И исчезает в подземном переходе.

Шаги затихают. Остаётся только гул города.

Парень стоит с гитарой в руках. Под нос напевает последний куплет своей песни.

Слишком счастливый?

Может, она и права.

Он пожимает плечами, прячет гитару в чехол.

«Какая дура», — думает он.

А через минуту понимает, что уже ждёт завтрашнего дня.

Впервые за три недели в этом городе.