В последний раз

Мастерская Май, несколько часов спустя

Дверь не заперта.

Юма толкает её плечом. Руки трясутся. Внутри темно — она никогда не завешивала шторы. Сейчас — да.

Он делает шаг. Второй.

На полу — клочья холстов. Разорванные лица, разрезанные небеса. Чёрная дверь расколота пополам. Краска растеклась лужами, ещё не высохла. Кисти валяются, как сломанные пальцы.

Он не плачет. Почти не дышит.

В углу — что-то накрыто одеждой. Старая парка. Та самая, в краске, с дырой на локте. Он узнаёт её. Она носила её в их первую встречу.

Юма опускается на колени. Снимает парку.

Под ней — холст.

Целый.

На нём — он. Новый портрет. Не с закрытыми глазами, не спиной. Он смотрит прямо. С гитарой. Улыбается. Но глаза — грустные. Как будто она знала.

Внизу, в углу, её почерк — мелкий, дрожащий:

«Люблю тебя, дурак.»

Юма смотрит на эти слова.

Долго.

Потом — звук. Первый за несколько часов.

Всхлип.

Он падает лицом в холст. Обнимает его, как живую. Плечи трясутся. Губы шевелятся — но нет слов.

Только слёзы. Только тихий, страшный звук, которого никто не слышит.

Похороны. Несколько дней спустя

Дождь. Мелкий, холодный, как иглы.

У могилы — трое.

Юма стоит в стороне. Руки по швам. Лицо серое, волосы спутаны. Он не спал все эти дни.

Рядом — Араи. В чёрном пальто, без зонта. Пришёл, хотя не знал её. Просто пришёл. Он не говорит ни слова. Просто стоит рядом.

Третья — Жанна. Сестра. Высокая, с жёстким лицом. Такие же жёлтые волосы, но коротко стриженные. Она не плачет.

— Ты, — говорит она, глядя на Юму. Голос сухой, как треснувшая земля. — Ты тот самый музыкант?

Юма кивает.

— Она о тебе говорила. Постоянно. «Юма то, Юма это». — Жанна кривит губы. — Думала, ты её спасёшь. А ты?

Юма молчит.

— Моя сестра была слабачкой, — продолжает Жанна. — Погибла тупо. Зависила от своей художки. Мать довела до инфаркта — уехала в этот город, отказалась от семейного бизнеса. И ради чего? — Она обводит рукой кладбище. — Ради этого?

Юма поднимает голову. Глаза красные, но взгляд — острый.

— Не смей.

— Что?

— Не смей так говорить о ней.

— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — Жанна делает шаг вперёд. — Ты её бросил. Ты обещал помочь, а сам ушёл в свою музыку. Я права?

Юма молчит. Потому что она права.

— Она была великолепной, — говорит он тихо. — Талантливой. И ты не имеешь права…

— Талантливой? — перебивает Жанна. — Тогда почему она ничего не добилась? Если бы у неё был талант, её бы заметили. Как тебя. — Пауза. — Да и вообще, это вроде как раз ты её и довёл.

Слово падает, как камень.

Жанна разворачивается. Уходит. Не оглядываясь.

Юма остаётся стоять. Смотрит на свежую землю.

— Она права, — шепчет он. — Я убийца.

Араи кладёт руку ему на плечо. Молчит. Держит.

Долго.

Потом говорит тихо:

— Вина не сделает её живой. Но вы можете сделать так, чтобы её искусство жило.

Юма не отвечает.

Прошло несколько месяцев. Концертный зал

Свет гаснет. Зал затихает.

На огромном экране за спиной Юмы появляется картина.

Чёрная дверь.

Зал не понимает. Шёпот.

Юма подходит к микрофону.

— Это не моё, — говорит он. — Это картины моей подруги. Художницы. Её звали Май Кинута. Она… — он замолкает. Сглатывает. — Она ушла. Но её работы остались.

Он кивает оператору.

Следующая картина — человек у окна. Пустота за стеклом.

— Она рисовала одиночество, — говорит Юма. — Потому что знала его лучше всех.

Третья картина. Женщина с опущенной головой.

— Я обещал, что мир увидит её. Не сдержал слово при жизни. Но теперь — сдержу.

Он берёт гитару. Начинает играть.

Не свою новую песню. Ту самую — светлую, наивную, с которой приехал в Токио.

Но теперь она звучит иначе. Глубже. Мрачнее.

Как плач.

Прошло полгода. Галерея

Открытие выставки.

Стены — в её картинах. Те, что уцелели. Те, что она не порвала.

Люди ходят, смотрят, шепчут:

— Это та самая художница? Которая…

— Да. Говорят, Юма-сан продвинул её работы после…

— Удивительно, почему её не заметили раньше?

В углу — портрет Юмы. Тот самый, с надписью.

Он стоит перед ним. Один.

Рядом подходит Араи.

— Билеты на следующий концерт распроданы. Вы счастливы?

Юма не оборачивается.

— Нет.

— Но ваша мечта сбылась. Вы известны.

— Моя мечта больше не в этом, — говорит Юма. — Я хочу, чтобы она была рядом.

Араи молчит. Потом кивает и уходит.

Юма остаётся перед её последним портретом.

Читает надпись снова.

«Люблю тебя, дурак.»

— И я тебя, — шепчет он. — И я тебя.

Крыша. Закат

Он приходит сюда один.

Садится на бетонный бортик. Свешивает ноги. Достаёт гитару.

Город внизу — огни, машины, жизнь. А здесь — тишина.

Только ветер.

Он вспоминает.

Как она сидела здесь впервые. Как смеялась. Как уснула у него на плече. Как пахли её волосы — краской и чем-то сладким.

— Ты говорила, что сверху не видно мусора, — говорит он в пустоту. — Ты была права.

Никто не отвечает.

Он начинает играть.

Ту самую. Светлую. Наивную. С которой приехал в Токио.

Но теперь он играет её медленно. Почти шёпотом.

Солнце садится за горизонт. Небо становится оранжевым, розовым, потом тёмно-синим — цвета его волос.

Он играет. Не для толпы. Не для славы.

Только для неё.

В последний раз — до самого конца.

КОНЕЦ