Прорыв

Юма на месте с двух часов дня.

Он играет. Перебирает старые песни, пробует новые аккорды. Сегодня он в ударе — пальцы бегут легко, голос звучит чище обычного. Даже прохожих больше, чем вчера. Стаканчик наполнился быстрее.

Но он не смотрит на деньги.

Он смотрит на переход.

Там, откуда всегда появляется Май.

Проходит час. Два. Три.

Он делает паузу, пьёт воду из пластиковой бутылки.

«Может, заболела? Или просто не хочет сегодня?»

Он играет дальше. Уже без настроения, механически. Мысли не о музыке.

Начинает темнеть. Фонари зажигаются. Людей становится меньше.

Он убирает гитару в чехол. Смотрит на телефон. У него нет её номера. Они никогда не обменивались.

«Дурак, — думает он. — Почему не спросил?»

Стоит на месте ещё пять минут.

Потом решается.

Он идёт по переулкам, которые она показывала ему вчера. Заброшенные склады, ржавые лестницы, тусклые фонари.

В темноте дорога кажется другой — более пугающей.

Он находит её дом. Старая многоквартирная постройка, обшарпанный фасад, домофон с оторванными кнопками.

Поднимается на третий этаж. Коридор пахнет чем-то кислым и старым.

Он стучит в дверь.

Никто не отвечает.

Стучит громче.

— Май?

Тишина.

Он дергаёт ручку. Дверь открыта.

Внутри темно. Только уличный свет пробивается сквозь грязное окно, выходящее на глухую стену.

Юма делает шаг, другой.

— Май? Это я.

Он видит её на кровати. Она лежит лицом в подушку, свернувшись калачиком. Жёлтые волосы разбросаны по подушке, как солома.

Она не двигается.

— Май… — тихо говорит он.

— Уйди, — голос глухой, в подушку.

— Что случилось?

— Уйди, я сказала.

Он не уходит. Стоит посреди комнаты, не зная, что делать. Вокруг на полу — скомканные холсты. Некоторые разорваны. Другие просто брошены. Краски размазаны по полу, как лужи.

Она резко садится. Глаза красные, опухшие. На щеках — дорожки от слёз.

— Ты зачем пришёл? Я не звала.

— Ты не пришла. Я волновался.

— Волновался? — её голос срывается на крик. — Не надо за меня волноваться! Я в порядке! У меня всё нормально!

Она отворачивается, закрывает лицо руками.

Юма молчит. Ждёт.

Тишина длится минуту. Может, две.

Потом она начинает плакать.

Не громко. Почти беззвучно. Плечи дрожат.

— Мне снова отказали, — говорит она сквозь слёзы. — Третья галерея за две недели. Написали, что мои работы «слишком депрессивные» и «некоммерческие». Сказали, чтобы я пришла, когда научусь рисовать что-то радостное.

Юма делает шаг к ней.

— И ещё… — она поднимает голову, смотрит на него мокрыми глазами. — Обложка. Та, что я рисовала для тебя. У меня не получается. Я переделала десять раз, и всё не то. Не так. Я не могу уловить твою музыку. Она у меня в голове, а на бумаге — пустота.

— Май…

— Я никчёмная художница, Юма. Никчёмная. Которая не может нарисовать даже обложку для уличного музыканта.

Он садится на край кровати.

— Не говори так.

— Это правда.

— Это не правда.

Она отворачивается, прячет лицо в коленях. Он не знает, что делать. Смотрит на её дрожащие плечи.

И, не думая, протягивает руку. Кладёт ладонь на её спину.

— Всё будет хорошо.

— Не будет.

— Будет.

Он обнимает её. Неловко, неумело. Она сначала замирает, потом утыкается лицом ему в плечо и плачет уже в голос.

Он не говорит ничего. Просто держит.

Она перестала плакать. Сидит на полу, прислонившись к стене. Вокруг — скомканные холсты, пустые тюбики из-под краски.

Юма нашёл чайник, заварил чай. Единственную кружку — с отколотым краем — отдал ей. Сам пьёт из банки, которую принёс с собой.

— Зачем ты холсты порвала? — спрашивает он.

— Злость была. — Она смотрит в кружку. — Думала, если порву, станет легче. Не стало.

Он кивает. Молчит.

— Знаешь, — говорит она тихо, — я иногда думаю, что зря приехала в Токио. В маленьком городе я была хотя бы лучшей в своей художественной школе. А здесь — никто.

— Ты не никто.

— Для них — никто.

Она отпивает чай. Морщится — горячо.

— А ты как думаешь? — спрашивает он. — Про свои картины. Ты сама в них веришь?

Май долго молчит.

— Не знаю, — говорит наконец. — Иногда кажется, что я вижу что-то важное. То, чего не видят другие. А иногда — что я просто мажу красками, и в этом нет смысла.

Юма смотрит на неё. На её руки в краске, на спутанные жёлтые волосы, на красные глаза.

— Я верю, — говорит он.

— Ты предвзят.

— Может быть. Но я видел твои картины. Тот портрет, который ты нарисовала… где я с закрытыми глазами. Я никогда не видел себя таким. Ты увидела что-то, чего я сам в себе не замечал.

Она поднимает на него взгляд.

— Что?

— Что я не один. Даже когда играю в пустом переходе. Ты это нарисовала. Я не знаю как, но ты это передала.

Май смотрит на него несколько секунд. Потом неожиданно усмехается.

— Ты такой… — она качает головой.

— Какой?

— Глупый. В хорошем смысле.

Она делает ещё глоток чая, смотрит на него поверх кружки. И вдруг — фыркает.

— Что? — не понимает Юма.

— Ничего. Просто представила твоё лицо на обложке. Если бы я нарисовала тебя таким — с этим серьёзным выражением… — она давится смехом. — Ты бы выглядел как…

Она не договаривает — смех вырывается наружу. Чай плещется из кружки, она не успевает закрыть рот, и чай… выплёвывает обратно в кружку.

— Ой, — говорит она, вытирая губы.

Юма смотрит на неё. На мокрый подбородок, на смеющиеся глаза, на жёлтые волосы, прилипшие к щеке.

И сам начинает смеяться.

— Ты… — говорит он сквозь смех, — ты только что…

— Молчи! — Она закрывает лицо руками, но плечи трясутся от смеха. — Это всё ты! Не надо было меня смешить!

— Я не смешил! Я говорил серьёзные вещи!

— У тебя лицо слишком смешное для серьёзных вещей!

Они сидят на полу среди порванных холстов и хохочут, как дети. Горький вечер превращается в что-то тёплое и почти счастливое.

Смех утихает. Май зевает — сначала незаметно, потом всё шире.

— Устала, — признаётся она.

— Ложись спать.

— Не хочу.

— Май.

— Ладно. — Она нехотя поднимается с пола, забирается на кровать. Юма накидывает на неё одеяло — тонкое, старое, с дырами.

— Ты уходишь? — спрашивает она уже сонным голосом.

— Надо. Завтра играть.

— Останься.

— Не могу. У меня завтра… — он запинается. — Завтра утром встреча. (Это неправда, но ему неловко оставаться).

Май не настаивает. Закрывает глаза.

— Юма.

— Мм?

— Спасибо. Что пришёл.

— Завтра увидимся?

— Угу.

Она уже почти спит. Юма стоит у двери, смотрит на неё. Жёлтые волосы разметались по подушке, лицо спокойное — без боли, без слёз.

Он выключает свет и тихо выходит.

Он идёт по переулку к станции. В голове — каша.

Она плачет. Она смеётся. Она плюёт чаем. Она говорит, что она никчёмная.

«Почему она так в себе не уверена? Она же талантлива. Почему не видит этого?»

Он выходит на главную улицу. Огни рекламных экранов, гул машин. Город не спит.

Он идёт, засунув руки в карманы куртки. Думает о ней. О том, как она плакала у него в плече. О том, как пахли её волосы — краской и чем-то сладким.

Он не смотрит по сторонам.

— Извините.

Он поднимает голову.

Перед ним стоит мужчина в строгом костюме. Дорогом. С тростью. Лицо спокойное, вежливое.

Юма замирает.

«Полиция? Нет, не похож. Кто это? Что ему нужно?»

Мужчина улыбается:

— Вы не тот ли парень, который играет на гитаре у выхода из метро в Сибуе?

Юма бледнеет.

«Всё. Нашли. Нарушил что-то? Штраф? Депортация?»

— Нет, — быстро говорит он. — Не я. Вы ошиблись. Я просто мимо проходил.

Он пытается обойти мужчину, но тот мягко останавливает его жестом.

— Не бойтесь. Я не полиция. И не из налоговой.

Юма замирает.

— Тогда… кто вы?

Мужчина достаёт визитку. Подаёт.

— Меня зовут Кэндзи Араи. Я продюсер на телеканале HBS. — Пауза. — Мне сказали, что у выхода из метро играет молодой человек с очень необычным голосом. Я несколько раз проходил мимо, слушал. Вы мне понравились.

Юма смотрит на визитку, потом на мужчину.

— Вы… серьёзно?

— Абсолютно. Я ищу новых артистов для одного музыкального проекта. Небольшой гонорар, выход на камеру. Если интересно — можем обсудить.

Юма не верит своим ушам.

Внутри всё переворачивается. Сердце колотится где-то в горле.

Он открывает рот, закрывает.

И выдавливает из себя единственное слово:

— Чего?!