Её мир

Они уже входят в ритм. Юма приходит на своё место у метро. Май появляется через полчаса — иногда раньше, иногда позже. Она ставит мольберт, он играет.

Сегодня солнечно. Не по-осеннему тепло. Юма играет что-то лёгкое, почти джазовое — просто чтобы размять пальцы.

Май не рисует его. Сегодня на её листе — прохожие. Тени, лица, сумки. Она работает быстро, почти механически.

— Ты сегодня какая-то… другая, — замечает Юма, делая паузу между песнями.

— Какая?

— Быстрая. И не смотришь на меня.

— Ты не единственный источник вдохновения, — отрезает она, но уголок губ дёргается в полуулыбке.

Он усмехается.

— Обиделась, что я вчера не сыграл твою любимую?

— У меня нет любимой. Твои песни все одинаковые.

— Ой, больно.

Она откладывает уголь, смотрит на него в упор.

— Ладно. Сыграй ту, которую играл в первый раз. Ну, с последним счастливым куплетом.

— А говорила, не любишь.

— Я сказала, что он слишком счастливый. Не то чтобы не люблю.

Юма настраивает гитару. Начинает играть ту самую — светлую, наивную. Теперь она кажется ему немного чужой. Слишком простой.

Май не рисует. Она смотрит на его пальцы, на струны. Слушает.

Когда он заканчивает, она молчит несколько секунд.

— Знаешь, — говорит она наконец, — я вчера получила очередной отказ.

Юма перестаёт перебирать струны.

— Откуда?

— Из галереи в Синагаве. Написали, что мои работы «недостаточно зрелые» и «не вписываются в концепцию». — Она пожимает плечом. — Обычное дело.

— Май…

— Не надо жалеть. Я не жалуюсь. Просто говорю.

Она поднимается, начинает сворачивать мольберт.

— Пойдём. Я покажу тебе кое-что.

— Куда?

— Моё место. Настоящее.

Они идут через переулки, мимо старых складов и ржавых лестниц. Май уверенно ведёт его к обшарпанному зданию с табличкой «Опасно. Вход воспрещён».

— Ты серьёзно? — спрашивает Юма.

— Боишься?

— Нет. Просто… ты часто сюда ходишь?

— Когда хочется подышать.

Она открывает дверь, которая почему-то не заперта. Внутри темно, пахнет пылью и старым деревом. Они поднимаются по шаткой лестнице на крышу.

Выход наружу — и город открывается как на ладони.

Небоскрёбы, рекламные экраны, крыши домов. Шум внизу приглушён расстоянием. Отсюда Токио кажется не враждебным, а просто большим.

— Красиво, — говорит Юма. — Как ты это место нашла?

— Случайно. Заблудилась однажды. И поняла, что отсюда всё выглядит иначе. — Она садится на бетонный бортик, свешивает ноги. — Сверху не видно мусора на улицах. Не видно усталых лиц. Только огни и здания.

Юма садится рядом. Ветер шевелит его тёмно-синие волосы.

— Ты часто сюда приходишь одна?

— Достаточно.

— Не страшно? Здание заброшенное.

— Страшнее, когда возвращаешься в комнату, где стены давят. — Она произносит это ровно, без надрыва. — А здесь хотя бы есть небо.

Они молчат несколько минут. Юма смотрит на горизонт, потом на неё. Её жёлтые волосы развеваются, серые глаза смотрят куда-то вдаль. На лице — та самая усталость, которую она обычно прячет за колкостями.

— Май, — тихо говорит он. — Ты поэтому рисуешь на улице? Чтобы не быть одной?

Она поворачивается к нему. Взгляд становится жестче.

— Я рисую, потому что умею. И потому что не могу не рисовать. А если рядом кто-то есть — это бонус. — Пауза. — Но ты прав. Одиночество выматывает. Особенно когда тебе говорят, что то, что ты делаешь, никому не нужно.

Юма хочет что-то сказать, но она опережает.

— А ты? Ты почему играешь на улице? Тоже ищешь слушателей?

— Ищу. Но пока нахожу только монеты.

— Монеты — тоже признак. Кто-то бросает, значит, ты задел.

— Или им просто жалко парня с синими волосами.

Май усмехается.

— Может быть. Но я не из жалости слушаю.

Он смотрит на неё с благодарностью.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что слушаешь. По-настоящему.

Она отводит взгляд.

— Пойдём. Я хочу показать тебе свои картины.

Мастерская Май — это маленькая комната в старом многоквартирном доме. Одну стену полностью закрывают холсты, прислонённые друг к другу. Пахнет масляной краской, скипидаром и чем-то сладким — может быть, сушёными фруктами.

Юма оглядывается. На полу — банки с кистями, тюбики красок, тряпки. Единственное окно выходит на глухую стену соседнего здания.

— Уютно, — говорит он, не совсем уверенно.

— Не ври. Здесь душно и темно. Но дёшево.

Она подходит к стопке холстов, перебирает несколько, ставит один на мольберт.

— Вот. Это я рисовала месяц назад.

На холсте — женщина, стоящая спиной к зрителю. Вокруг неё — пустая комната, только окно, за которым ничего нет.

— Это… автопортрет? — спрашивает Юма.

— Не совсем. Просто настроение. — Май отходит в сторону, прислоняется к стене. — В галереях говорят: «Слишком мрачно», «Нет надежды», «Люди хотят видеть свет». А я не умею рисовать свет, когда его нет.

Юма молчит. Он смотрит на другие холсты, стоящие в углу. На одном — руки, сплетённые так, будто в молитве. На другом — пустая детская площадка ночью.

— А это? — Он указывает на холст, закрытый тряпкой.

Май напрягается.

— Это… не надо.

— Почему?

— Потому что не закончила. И не уверена, что закончу.

Он не настаивает. Вместо этого подходит к столу, где лежат несколько листов с набросками.

— Это обложка? — спрашивает он, узнавая свою фигуру.

На листе — он с гитарой, но не на улице. На фоне — размытые огни города, а над головой — пустое небо. Внизу каллиграфическим почерком выведено название, которого ещё нет.

— Да. Я подумала, если ты запишешь песню… — Май забирает лист, прячет в папку. — Пока просто идея. Не смотри.

— Почему? Мне нравится.

— Потому что я стесняюсь, дурак. — Она произносит это резко, но без злости. В её щеках появляется слабый румянец.

Юма улыбается.

— Ты? Стесняешься? Не верю.

— Зря. Я стесняюсь всего, что важно. А остальное — просто.

Она садится на пол, обхватывает колени руками. Юма садится напротив.

— Май, — говорит он. — Ты очень талантлива. Я не эксперт, но… я чувствую это. По тому, как ты рисуешь. Как видишь.

Она смотрит в пол.

— Спасибо. Но чувства не оплатят аренду. И не откроют двери галерей.

— Пока не открыли. Но откроют.

Она поднимает глаза.

— Ты всегда такой наивный?

— Наверное. Иначе зачем вообще что-то начинать?

Она долго молчит. Потом почти неслышно говорит:

— Я тоже так думала. Полгода назад.

В её голосе — что-то, от чего у Юмы сжимается сердце. Он хочет обнять её, но не решается. Вместо этого говорит:

— Когда я стану знаменитым — а я стану, — ты нарисуешь все мои обложки. И каждый, кто купит мой альбом, увидит твоё имя.

Май усмехается, но в её глазах блестят слёзы — она быстро моргает, прогоняя их.

— Договорились, дурак.

Они идут обратно к станции. Город сверкает огнями. Май идёт чуть впереди, её жёлтые волосы отражают свет фонарей.

— Сегодня был хороший день, — говорит она, не оборачиваясь.

— Да.

— Ты завтра будешь на месте?

— Буду.

Она останавливается, поворачивается к нему.

— Юма.

— Что?

— Ты не представляешь, как тяжело, когда рядом никто не верит. Даже когда сам себе не веришь. — Она смотрит ему в глаза. — Ты… спасибо. Что не спрашиваешь лишнего. И не жалеешь.

Он хочет сказать что-то ещё, но она уже машет рукой и уходит в подземный переход.

Он смотрит ей вслед, пока жёлтые волосы не исчезают в толпе.

И впервые замечает, что она уходит всегда первая. И всегда — в ту сторону, где нет света.