Портрет

На следующий день он приходит на то же место раньше обычного. Не хочет себе в этом признаваться, но он ждёт.

Настраивает гитару. Пьёт кофе из банки — самого дешёвого, из автомата за 120 йен. Горький, тёплый, почти невкусный.

Прохожие идут мимо. Кто-то бросает взгляд на его тёмно-синие волосы, кто-то на гитару. Никто не останавливается.

Она появляется через полчаса.

Девушка выходит из подземного перехода с мольбертом на плече. Сегодня на ней старая парка, на рукавах снова свежие пятна краски. Длинные жёлтые волосы заплетены в косу, но несколько прядей выбились и падают на лицо.

Она видит его, останавливается на секунду, потом идёт прямо к нему.

— Ты рано, — говорит она вместо приветствия.

— А ты пунктуальная.

— Не люблю опаздывать. Это неуважение к чужому времени.

Она ставит мольберт в трёх метрах от него. Достаёт уголь, новый лист. Не садится на бордюр — сегодня принесла свой складной стульчик.

Он смотрит на неё.

— Ты каждый день рисуешь на улице?

— Почти.

— И как, успешно?

Она поднимает на него взгляд. Серые глаза холодные, но в глубине — искра.

— Если ты про деньги — нет. Если про другое — иногда.

Он не понимает, что значит «про другое», но не спрашивает.

— Ладно, — говорит он. — Играть?

— Ждала, когда предложишь.

Он играет. Не ту же песню, что вчера — другую. Тоже свою. Медленнее, грустнее. Про человека, который идёт по городу и нигде не может найти тепло.

Она рисует. Сегодня не отвлекается, не смотрит по сторонам. Её рука движется быстро, уверенно. Она то и дело поднимает глаза на него — мельком, изучающе, будто запоминает каждую деталь.

Он замечает это, но не останавливается. Пальцы сами бегут по струнам.

Он закрывает глаза — так легче чувствовать музыку.

Когда песня заканчивается, тишина кажется громкой.

— Не двигайся, — говорит она.

Он замирает. Она делает несколько последних штрихов, потом откладывает уголь.

— Всё.

Она поворачивает мольберт к нему.

Он смотрит и не может отвести взгляд.

На листе — он. Не просто набросок, как вчера, а настоящий портрет. Его лицо, чуть склонённое к гитаре. Тёмно-синие волосы падают на лоб. Карие глаза — закрыты. Вокруг нет толпы, нет города. Только он и музыка, которую никто не слышит.

— Это… — он не находит слов.

— Я не рисую портреты, — говорит она. — Обычно. Но ты… — она замолкает, будто не хочет договаривать.

— Что я?

Она пожимает плечом.

— Ты играешь так, будто тебе всё равно, слушают или нет. Будто музыка — не для других. Это редко.

Он смотрит на портрет. Потом на неё.

— Спасибо.

— Я же сказала: не благодари. Это просто практика.

Она уже хочет убрать лист, но он останавливает её жестом.

— Подожди. — Он делает шаг вперёд. — Меня… — он замялся на секунду, потом всё же сказал: — Меня Юма зовут. Юма.

Она замирает. Смотрит на него несколько секунд, как будто проверяет — шутит или нет.

— Май, — отвечает она наконец. — Просто Май.

— Ты обещала написать своё имя на рисунке.

— Я написала. — Она достаёт из рюкзака вчерашний лист. В нижнем углу мелко, почти неразборчиво, выведено «Май». — Вот. Но ты ещё не заслужил.

Он усмехается.

— А сейчас?

Она смотрит на него. Серые глаза теплеют — совсем чуть-чуть.

— Может быть. Играй дальше.

Он возвращается на своё место. Берёт первый аккорд.

— Есть одна песня. Я её ещё никому не играл.

— Сыграй.

Он играет. Ту самую — светлую, наивную, с которой приехал в Токио. О том, что однажды кто-то услышит.

Она не рисует. Она просто слушает, положив руки на колени. И на её лице впервые появляется что-то похожее на улыбку — не горькую, не усталую. Просто тихую.

Они сидят за маленьким столиком у окна. Юма заказал самый дешёвый набор — рис с яйцом. Май — только зелёный чай.

— Ты не голодна? — спрашивает он.

— Не очень.

Он смотрит на неё. Под паркой она кажется ещё более хрупкой, чем на улице.

— Давно ты в Токио? — спрашивает он.

— Полгода.

— И всё это время рисуешь на улице?

— Не только. Я рассылаю портфолио в галереи. Пока без ответа. — Она говорит это спокойно, как о погоде. — А ты?

— Три недели. Играю в переходах и у метро.

— И как, успешно?

Он усмехается её же фразой.

— Если про деньги — нет. Если про другое — иногда.

Май поднимает на него взгляд. В её глазах мелькает что-то — уважение, наверное.

— У тебя есть запись? — спрашивает она. — Твоих песен.

— Нет. Только голос и гитара.

— Дурак. Надо записывать.

— На что? На телефон? Качество будет ужасное.

— Лучше, чем ничего. — Она отпивает чай. — Хочешь, я нарисую тебе обложку?

Юма замирает.

— Ты серьёзно?

— Если ты запишешь что-нибудь. Не сегодня, но… когда-нибудь.

Он смотрит на неё.

— Договорились, — говорит он.

И впервые за три недели чувствует, что город стал чуть меньше.