Эфир

Юма стоит у входа в огромное здание из стекла и бетона. На нём — единственная приличная рубашка, которую он нашёл в хостеле. Тёмно-синие волосы зачёсаны назад, но одна прядь всё равно падает на лоб.

Он сжимает под мышкой папку. Тяжёлую. Внутри — картины Май, которые она нехотя ему доверила.

— Только верни, — сказала она вчера, протягивая папку дрожащими руками. — Они… они мне как дети. Если потеряешь — убью.

Юма улыбнулся тогда. — Не потеряю. И покажу всем.

Он смотрит на стеклянные двери. Внутри — шум, свет, люди с бейджами.

Продюсер Араи уже рассказал ему по телефону, как всё будет: сначала грим, потом короткое интервью с ведущей, потом музыкальный номер. «Не волнуйтесь, всё по плану», — сказал Араи вчера вечером. — «Вы справитесь».

Юма глубоко вдыхает. Толкает дверь.

— Юма-сан? — к нему подходит девушка в наушнике и с планшетом. — Вас ждут. Пройдёмте.

Внутри — лабиринт из коридоров, комнат, проводов. Люди снуют туда-сюда с серьёзными лицами. Кто-то говорит в рацию, кто-то несёт штатив, кто-то красит девушку прямо посреди прохода.

Юма чувствует себя чужим. Маленьким. Нелепым.

Он крепче прижимает папку с картинами.

«Не потеряй. Не сломай.»

Девушка приводит его в гримёрку.

— Ждите здесь. Через час ваш выход. Программу ведёт Сатоми-сан, она популярная. Не волнуйтесь, просто играйте и отвечайте на вопросы.

— У меня есть картины, — говорит Юма, показывая на папку. — Моя подруга — художница. Я хочу показать их в эфире. Араи-сан знает.

Девушка на секунду замирает.

— Я передам режиссёру. — И уходит.

Юма остаётся один. Осторожно раскладывает картины на диване. На одной — его портрет с закрытыми глазами. На другой — женщина у окна. На третьей — пустая детская площадка.

«Ты увидишь, Май. Я покажу их всей стране.»

Яркий свет. Камеры. Красные лампочки, означающие «запись».

Юма сидит на высоком стуле рядом с ведущей — женщиной лет тридцати с идеальной улыбкой и слишком белыми зубами.

— Итак, сегодня у нас в гостях молодой и очень талантливый музыкант, которого заметили прямо на улице! — Сатоми поворачивается к нему. — Юма-сан, как вы себя чувствуете?

— Э-э… нормально, — выдавливает он. Голос звучит чужим.

Они говорят несколько минут. О его пути, о том, как он приехал в Токио с гитарой и восемью тысячами йен. О том, что играл на улице, а потом его нашёл продюсер Кэндзи Араи.

Юма старается отвечать вежливо, но внутри всё дрожит.

— И говорят, у вас есть особенный талант не только к музыке, но и к… живописи? — Сатоми заглядывает в карточку. — Вы принесли чьи-то работы?

— Да! — Юма оживает. Достаёт из папки первую картину — портрет самого себя с закрытыми глазами. — Это работы моей подруги. Её зовут Май. Она невероятно талантливая художница. Посмотрите, как она передаёт эмоции.

Он поворачивает картину к камере. Держит её своими руками.

Сатоми улыбается, кивает.

— Очень интересно. Действительно необычный стиль. А это что за сюжет?

Юма достаёт вторую картину — женщину у окна.

— Это одиночество. Но не то, которое пугает. А то, в котором можно думать. Она говорит, что рисовала это, когда чувствовала себя потерянной.

Ведущая задаёт ещё пару вопросов. Юма с воодушевлением отвечает. Ему кажется, что всё идёт идеально.

«Май сейчас смотрит. Она видит. Она счастлива.»

Май сидит на полу перед маленьким телевизором. На коленях — кружка с остывшим чаем.

Она ждала этого весь день.

Наконец, идёт программа. Объявляют Юму.

Вот он сидит рядом с ведущей. Говорит что-то о себе. О том, как приехал в Токио. О своём пути.

Май слушает, всматривается в экран.

«А где… картины? Где моё имя?»

Он ничего не говорит. Ни слова. Ни одной картины в кадре.

Май сжимает кружку.

«Передумал, — думает она. — Или не решился. Или забыл.»

Она ждёт до конца интервью. Ничего.

Потом Юма играет на гитаре. Хорошо, красиво. Но Май уже почти не слушает.

Программа заканчивается.

Май сидит в тишине.

— Не захотел, — говорит она вслух пустой комнате. — Просто не захотел.

Она не плачет. Только сжимает кружку так, что костяшки белеют.

«Ничего страшного. Он не обязан. У него своя карьера.»

Она ложится на кровать, смотрит в потолок.

«Но зачем тогда было брать мои картины? Зачем обещать?»

Она закрывает глаза.

Слёзы всё равно вытекают из-под век — она не вытирает их.

Юма выходит из студии. Адреналин всё ещё бурлит в крови. Он счастлив. Ему кажется, что всё прошло отлично.

— Юма-сан! — окликает его ассистентка. — Вас ждёт Араи-сан у себя в кабинете.

— Иду.

Он почти бежит по коридору. Врывается в кабинет продюсера.

— Араи-сан! Спасибо огромное! Всё прошло замечательно! Я показал картины, назвал имя Май… зрители увидят! Она будет счастлива!

Продюсер сидит за столом, сложив руки. Лицо спокойное, почти каменное.

— Садитесь, Юма-сан.

Юма садится. Всё ещё сияет.

— Вы хорошо выступили, — говорит Араи. — Голос, игра — на высоте.

— Спасибо!

— Но есть одна проблема.

Юма замирает.

— Какая?

— Ваши картины. И всё, что вы о них говорили. Вырезали из эфира. Полностью.

Юма не понимает.

— Как вырезали? Я же… я показывал. Я говорил о Май. Я…

— В эфире этого не было, — перебивает Араи. — Режиссёр принял решение. Формат программы не предусматривает демонстрацию любительского искусства. Это музыкальное шоу, а не галерея. Поэтому ваш фрагмент с картинами просто удалили. Зрители видели только общее интервью.

Юма встаёт. Голос дрожит.

— Вырезали? Всё? Даже её имя?

— Всё.

— Но вы же знали! Я вам говорил! Вы сказали «хорошо»!

— Я сказал «хорошо, я передам режиссёру». Что и сделал. Решение было не в моей власти.

Юма сжимает кулаки.

— Она сейчас смотрела этот эфир и думает, что я… что я предал её. Что я не захотел. Она же не знает, что это вырезали!

— Это не мои проблемы, — холодно говорит Араи. — Вы здесь никто, Юма-сан. Вы уличный музыкант, которого пригласили один раз. Если вы будете скандалить, вас не позовут больше никогда.

Юма смотрит на него. В глазах — ярость и боль.

— Я… я не могу так. Она поверила мне. Я должен ей объяснить.

Он разворачивается и выбегает из кабинета.

Юма вылетает на улицу. Холодный ветер бьёт в лицо.

Достаёт телефон. Дрожащими пальцами находит номер Май.

Гудки. Раз. Два. Три.

— Алло? — голос глухой, безжизненный.

— Май, это я.

— Юма… поздравляю с эфиром, — говорит она ровно, слишком ровно. — Ты хорошо играл.

— Май, слушай. Картины… я показывал. Я говорил о тебе. Но их вырезали. Режиссёр. Полностью вырезали. Я не знал. Я…

Он замолкает.

В трубке тишина.

Потом Май говорит — всё так же ровно, но в голосе проскальзывает что-то хрупкое:

— Ты правда показывал?

— Правда. Я держал твои картины перед камерой. Называл твоё имя. А они… они просто вырезали всё.

Молчание.

— Май?

— Я… — её голос ломается. — Я думала, ты передумал. Что ты не захотел. Что мои картины тебе показались… недостойными.

— Нет! — почти кричит Юма. — Они прекрасны. И ты знаешь. Просто эти люди… они не понимают. Но я не сдамся. Я сделаю так, что твои картины увидят.

— Не надо, — тихо говорит Май. — Не обещай. Просто… спасибо, что сказал правду.

— Май…

— Я не обижаюсь. Честно. — Её голос становится чуть теплее. — Ты молодец. А теперь иди. У тебя, наверное, ещё дела.

— Пока, Май.

— Пока.

Она кладёт трубку.

Юма стоит посреди улицы, сжимая телефон. Огни рекламных экранов отражаются в лужах.

Внутри — ярость. Но сквозь неё пробивается холодная, твёрдая мысль:

«Я поднимусь. Я стану знаменитым. Я получу власть в этом бизнесе. И тогда я смогу показать её картины так, что никто не посмеет вырезать.»

Он поворачивается и идёт обратно в телецентр.

Юма заходит. Продюсер поднимает бровь.

— Вернулись?

— Да. — Юма садится напротив. Голос спокойный, но внутри — сталь. — Араи-сан, вы говорили, что хотели пригласить меня ещё кое-куда. На более крупный проект.

— Говорил. Но после вашей истерики я не уверен.

— Забудьте об истерике. — Юма смотрит ему прямо в глаза. — Я согласен на любую работу. Любую. Я хочу подняться. Ради своей мечты.

Продюсер изучает его лицо несколько секунд.

— Ради своей мечты? Или ради той девушки?

Юма молчит. В душе он знает: и то, и другое. Но вслух говорит:

— Ради своей мечты. Я хочу стать тем, кого услышат. А что будет потом — потом.

Араи медленно улыбается. Хитрая, довольная улыбка.

— Вот это правильный разговор, Юма-сан.

Он протягивает руку.

— Добро пожаловать в шоу-бизнес.

Юма пожимает её. Рука у продюсера твёрдая, сухая.

— Завтра в девять утра у вас прослушивание для другого проекта. Не опаздывайте.

— Не опоздаю.

Юма выходит из кабинета. Идёт по коридору. Сжимает папку с картинами.

В душе — пустота и твёрдый, холодный металл.

«Я сделаю это. Для себя. И для неё. Даже если для этого придётся играть по их правилам.»

Он не говорит этого вслух. Никому.

Но внутри даёт себе слово.