03:42
Мари и Такахаси сидят рядом на скамейке в парке.
Парк совсем небольшой, втиснутый в узкую полоску земли посреди города. Рядом стоит старый муниципальный жилой комплекс. В одном углу устроена детская площадка с качелями, качалками-балансирами и питьевым фонтанчиком. Парк освещают ртутные фонари. Над головой тянутся тёмные ветви деревьев, внизу густо разросся кустарник. Деревья сбросили толстый слой сухой листвы, почти скрывающий землю; под ногами листья потрескивают.
В такой час в парке никого, кроме Мари и Такахаси.
В небе висит белая позднеосенняя луна, острая, словно лезвие.
На коленях у Мари сидит белый котёнок. Она кормит его сэндвичем, который принесла завёрнутым в бумажную салфетку. Котёнок ест с жадным удовольствием. Мари мягко гладит его по спине.
Чуть поодаль за ними наблюдают ещё несколько кошек.
— Когда я подрабатывал в «Альфавиле», на перерывах приходил сюда кормить кошек и гладить их, — говорит Такахаси. — Сейчас живу один в квартире, кошку держать никак не получится. Иногда не хватает самого ощущения, когда их гладишь.
— А когда жил с родителями, у тебя была кошка? — спрашивает Мари.
— Ага. В качестве компенсации за отсутствие братьев и сестёр.
— Собак не любишь?
— Собак я люблю. У меня их тоже много было. Но если выбирать, всё-таки кошки лучше. Лично для меня.
— У меня никогда не было кошки, — говорит Мари. — И собаки тоже. У сестры аллергия на шерсть. Она начинала без остановки чихать.
— Понятно.
— У неё с детства была куча аллергий: на пыльцу кедра, амброзию, скумбрию, креветки, свежую краску — на что только не было.
— На свежую краску? — хмурится Такахаси. — Никогда о таком не слышал.
— А у неё была. И реакция сильная.
— Например?
— Сыпь начиналась, становилось тяжело дышать. В дыхательных путях появлялись какие-то отёки, и родителям приходилось везти её в больницу.
— Каждый раз, когда она проходила мимо свежей краски?
— Ну, не каждый раз. Но довольно часто.
— Даже «довольно часто» звучит тяжело.
Мари молча продолжает гладить котёнка.
— А у тебя? — спрашивает Такахаси.
— В смысле аллергии?
— Ага.
— Ничего такого, — говорит Мари. — Я вообще почти никогда не болела. У нас дома были хрупкая Белоснежка и крепкая пастушка.
— Одной Белоснежки на семью вполне достаточно.
Мари кивает.
— И в том, чтобы быть крепкой пастушкой, ничего плохого нет. Не приходится каждый раз проверять, достаточно ли высохла краска.
Мари смотрит ему в лицо.
— Всё не так просто.
— Знаю, — говорит Такахаси. — Не так просто... Слушай, тебе тут не холодно?
— Нет, нормально.
Мари отрывает ещё кусочек сэндвича с тунцом и даёт котёнку. Тот жадно проглатывает его.
Несколько секунд Такахаси колеблется, не зная, стоит ли говорить дальше, но всё-таки решается.
— Знаешь, однажды мы с твоей сестрой довольно долго и серьёзно разговаривали. Только вдвоём.
Мари смотрит на него.
— Когда?
— Не помню точно. Наверное, в апреле. Как-то вечером я шёл в «Tower Records», хотел кое-что посмотреть, и случайно встретил её перед магазином. Я был один, она тоже. Сначала просто стояли на тротуаре и болтали о всякой ерунде, но потом поняли, что разговор затягивается, и пошли в кафе неподалёку. Сперва ничего особенного — обычные темы, когда случайно встречаешь бывшую одноклассницу, с которой давно не виделся. Что стало с таким-то, куда делась такая-то и всё в таком духе. А потом она предложила пойти куда-нибудь выпить, и разговор стал довольно серьёзным. Личным. Ей явно многое хотелось выговорить.
— Личным?
— Ага.
Мари вопросительно смотрит на него.
— С чего бы Эри говорить с тобой о таких вещах? Мне никогда не казалось, что вы особенно близки.
— Мы и не близки, конечно. Когда мы тогда вчетвером ездили в бассейн при отеле, я впервые толком с ней разговаривал. Даже не уверен, что она вообще знала моё полное имя.
Мари молча гладит котёнка.
Такахаси продолжает:
— Но в тот день ей просто нужно было с кем-то поговорить. В обычной ситуации это, наверное, была бы близкая подруга. Только, не знаю... может, у твоей сестры нет подруг, которым она способна вот так открыться. Поэтому вместо них выбрала меня. Просто случайно подвернулся я. На моём месте мог оказаться кто угодно.
— Всё равно почему именно ты? Насколько я знаю, недостатка в парнях у неё никогда не было.
— Да, наверняка.
— И тут она случайно встречает на улице тебя, человека, которого почти не знает, и начинает с тобой такой глубокий, личный разговор. Интересно почему.
— Не знаю, — отвечает Такахаси, немного подумав. — Может, я показался ей безопасным.
— Безопасным?
— Ага. Типа таким человеком, перед которым можно один раз раскрыться и не чувствовать опасности.
— Не понимаю.
— Ну, может... — Такахаси явно с трудом подбирает слова. — Сейчас прозвучит странно, но люди часто думают, что я гей. Бывает, на улице какой-нибудь совершенно незнакомый парень начинает ко мне подкатывать.
— Но ты ведь не гей?
— Думаю, нет... Просто почему-то люди постоянно выбирают меня, чтобы рассказать свои секреты. Мужчины, женщины, едва знакомые, вообще незнакомые — берут и выкладывают мне самые безумные вещи, которые держат глубоко внутри. Интересно, почему? Я ведь вовсе не хочу всё это слушать.
Мари некоторое время мысленно пережёвывает услышанное.
Потом говорит:
— И Эри, значит, тоже выложила тебе все свои тайны.
— Ну да. Хотя, наверное, правильнее сказать — рассказывала личные вещи.
— Например? — спрашивает Мари.
— Ну... про семью.
— Про семью?
— Просто как пример.
— И про меня тоже?
— Ага.
— Что именно?
Такахаси некоторое время обдумывает, как лучше сформулировать ответ.
— Например, она говорила, что хотела бы быть ближе к тебе.
— Ближе ко мне?
— Ей казалось, что ты сама намеренно держишь между вами некоторую дистанцию. С какого-то возраста.
Мари осторожно обхватывает котёнка ладонями. Чувствует его маленькое тепло.
— Да, — говорит она. — Но люди могут становиться ближе, даже сохраняя между собой разумную дистанцию.
— Конечно могут, — отвечает Такахаси. — Только то, что одному кажется разумной дистанцией, другому может казаться слишком большим расстоянием.
Откуда-то появляется большой коричневый кот и трётся головой о ногу Такахаси.
Такахаси наклоняется и гладит его. Достаёт из кармана рыбную котлету, разрывает упаковку и отдаёт коту половину.
Тот моментально её съедает.
— Значит, вот это и была та личная проблема, которая мучила Эри? — спрашивает Мари. — Что она не может стать достаточно близка с младшей сестрой?
— Это была одна из её проблем. Были и другие.
Мари молчит.
— Пока мы разговаривали, Эри глотала какие-то таблетки всех мыслимых видов, — продолжает Такахаси. — Её сумка «Prada» была ими набита. Она пила «Кровавую Мэри» и заедала таблетки, будто орешки. Уверен, всё это были легальные лекарства, но вот количество — совершенно ненормальное.
— Она всегда была помешана на таблетках. Но в последнее время стало хуже.
— Кто-то должен её остановить.
Мари качает головой.
— Таблетки, гадания и диеты — если дело касается этих трёх вещей, её никто не остановит.
— Я осторожно намекнул, что, может быть, ей стоит обратиться к специалисту. К психотерапевту или психиатру. Но, насколько я понял, она даже слышать об этом не хотела. Более того, она словно вообще не осознавала, что внутри неё происходит что-то неладное. Я начал по-настоящему за неё переживать. Сидел и думал: что вообще случилось с Эри Асаи?
Мари хмурится.
— Если ты действительно так за неё переживал, мог потом просто позвонить и спросить у Эри напрямую.
Такахаси тихо вздыхает.
— Возвращаясь к нашему первому разговору этой ночью: допустим, я позвоню к вам домой и трубку возьмёт Эри Асаи. Я понятия не буду иметь, что ей сказать.
— Но вы ведь уже долго разговаривали за выпивкой. Причём о личном и серьёзном.
— Это правда, только полноценным разговором я бы это не назвал. Я почти ничего не говорил. В основном говорила она, а я лишь изредка что-то вставлял. И если смотреть реально, я не думаю, что способен ей сильно помочь. Во всяком случае, пока между нами нет более глубокой, личной связи.
— А ты не хочешь настолько сближаться...
— По-моему, я просто не способен настолько сблизиться, — говорит Такахаси.
Он протягивает руку и чешет кота за ушами.
— Может, я для этого не подхожу.
— Или, если проще, тебе просто недостаточно интересна Эри?
— Ну, если так ставить вопрос, то и Эри Асаи не особенно интересовалась мной. Как я уже говорил, ей просто нужен был человек, которому можно выговориться. С её точки зрения я был чем-то вроде стены с человеческим лицом, которая при необходимости могла время от времени отвечать.
— Ладно, оставим это. Ты сам глубоко заинтересован в Эри или нет? Если можно ответить только «да» или «нет».
Такахаси слегка потирает ладони, словно растерявшись.
Вопрос щекотливый.
Ответ даётся ему нелегко.
— Да. Думаю, Эри Асаи мне интересна. В твоей сестре есть совершенно естественное сияние. Это нечто особенное, врождённое. Например, когда мы сидели в баре и разговаривали обо всём этом личном, все вокруг пялились на нас так, будто думали: «Какого чёрта такая потрясающая девушка делает рядом с этим ничтожеством?»
— Да, но...
— Да, но?
— Сам подумай, — говорит Мари. — Я спросила, глубоко ли тебя интересует Эри, а ты ответил: «Думаю, она мне интересна». Слово «глубоко» ты убрал. Мне кажется, ты что-то недоговариваешь.
Такахаси явно впечатлён.
— Ты очень наблюдательная.
Мари молча ждёт ответа.
Такахаси не сразу понимает, как его сформулировать.
— Ну... дай подумать. Мы с твоей сестрой долго разговариваем, и у меня постепенно появляется какое-то странное ощущение. Сначала я даже не замечаю, насколько оно странное. Но чем дольше длится разговор, тем сильнее это чувствую: будто меня самого здесь нет. Будто я не участвую в происходящем. Она сидит прямо передо мной, но одновременно находится за миллион километров отсюда.
Мари по-прежнему ничего не говорит.
Слегка прикусив губу, ждёт продолжения.
Такахаси не торопится, пытаясь найти точные слова.
— В конце концов, что бы я ни говорил, мои слова до неё не доходили. Между мной и Эри Асаи будто находился какой-то слой — вроде прозрачной губки. Слова, которые выходили у меня изо рта, должны были пройти сквозь неё, а губка по дороге высасывала из них почти всё содержимое. Она не слушала меня. Не по-настоящему. И чем дольше мы разговаривали, тем яснее я это видел. Потом и слова, которые выходили из её рта, перестали доходить до меня целиком. Очень странное было чувство.
Поняв, что сэндвичи с тунцом закончились, котёнок выворачивается из рук Мари, спрыгивает на землю и бежит к густому кустарнику, почти ныряя в него.
Мари комкает салфетку, в которую были завёрнуты сэндвичи, и убирает её в сумку.
Стряхивает с ладоней хлебные крошки.
Такахаси смотрит на неё.
— Понимаешь, о чём я?
— Понимаю ли? — Мари делает вдох. — То, что ты сейчас описал, наверное, довольно близко к тому, что я сама уже очень давно чувствую по отношению к Эри. По крайней мере, последние несколько лет.
— Будто твои слова до неё не доходят?
— Ага.
Такахаси бросает остаток рыбной котлеты другой кошке, которая осторожно приблизилась к нему.
Та обнюхивает угощение, а потом с воодушевлением съедает.
— Ещё один вопрос, — говорит Мари. — Только пообещай ответить честно.
— Конечно.
— Та девушка, которую ты водил в «Альфавиль»... Это случайно была не моя сестра?
Такахаси потрясённо поднимает голову и смотрит Мари прямо в глаза.
Он словно наблюдает за кругами, расходящимися по поверхности маленького пруда.
— Почему ты так подумала?
— Не знаю. Просто ощущение. Я ошиблась?
— Нет. Это была не Эри. Другая девушка.
— Уверен?
— Уверен.
Мари на мгновение задумывается.
— Можно ещё один вопрос?
— Конечно.
— Допустим, ты отвёл мою сестру в тот отель и переспал с ней. Чисто гипотетически.
— Чисто гипотетически.
— И допустим, я спрашиваю тебя: «Ты водил мою сестру в этот отель и спал с ней?»
— Чисто гипотетически.
— Как думаешь, ты бы честно ответил «да»?
Такахаси немного размышляет.
— Наверное, нет. Скорее всего, ответил бы «нет».
— Почему?
— Потому что иначе нарушил бы право твоей сестры на личную жизнь.
— Типа профессиональной тайны?
— Вроде того.
— Но тогда разве правильнее не сказать: «Я не могу ответить»? Если уж обязан хранить тайну.
— Да, только если в такой ситуации я скажу: «Не могу ответить», это фактически будет означать «да». Получится сознательное уклонение.
— Значит, в любом случае тебе пришлось бы ответить «нет»?
— Теоретически — да.
Мари смотрит прямо в глаза Такахаси.
— Если честно, мне всё равно, спал ты с Эри или нет. Пока это было то, чего хотела она сама.
— Может быть, даже сама Эри Асаи толком не понимает, чего хочет Эри Асаи. Но давай закроем тему. И теоретически, и в действительности девушка, которую я водил в «Альфавиль», была другой. Не Эри Асаи.
Мари тихо вздыхает и несколько секунд молчит.
— Я и правда хотела быть ближе к Эри, — говорит она. — Особенно в самом начале подросткового возраста. Мне хотелось, чтобы мы стали лучшими подругами. Конечно, я в какой-то степени ею восхищалась — это тоже играло роль. Но она уже тогда была безумно занята: съёмки для обложек девичьих журналов, миллион разных занятий, вокруг все только и делали, что обслуживали её. Для меня у неё просто не оставалось места. Получается, именно в тот момент, когда она была мне нужнее всего, у неё было меньше всего свободы, чтобы на это откликнуться.
Такахаси молча слушает.
— Мы были сёстрами и жили под одной крышей, но росли в совершенно разных мирах. Даже ели разную пищу. Из-за всех её аллергий ей готовили особую еду, не такую, как остальным.
Пауза.
— Я её ни в чём не обвиняю, — продолжает Мари. — Тогда мне, конечно, казалось, что мама её балует, но теперь мне всё равно. Я просто хочу сказать, что между нами есть вот эта... история. Поэтому, когда я теперь слышу, что Эри хотела бы быть ко мне ближе, я совершенно искренне не представляю, что с этим делать. Ты понимаешь, о чём я?
— Думаю, да.
Мари молчит.
— Когда я разговаривал с Эри Асаи, мне вдруг пришла в голову одна мысль, — говорит Такахаси. — По-моему, у неё давно есть какой-то комплекс по отношению к тебе.
— Комплекс? — переспрашивает Мари. — У Эри по отношению ко мне?
— Ага.
— А не наоборот?
— Нет. Не наоборот.
— С чего ты это взял?
— Ну смотри. Ты младшая сестра, но всегда довольно ясно представляла, чего хочешь сама. Когда было нужно, умела сказать «нет» и делала всё в собственном темпе. А Эри Асаи этого не могла. С самого детства её работа заключалась в том, чтобы играть отведённую ей роль и удовлетворять ожидания окружающих. Она изо всех сил старалась быть идеальной маленькой Белоснежкой — если воспользоваться твоим названием. Да, все вокруг носились с ней как с писаной торбой, но, уверен, временами ей было невероятно тяжело. В один из важнейших периодов жизни она не получила возможности сформировать собственное устойчивое «я». Если слово «комплекс» слишком сильное, скажем иначе: возможно, она тебе завидовала.
— Эри сама тебе это сказала?
— Нет. Я просто уловил кое-что между строк её рассказа и сейчас сложил всё вместе в голове. Думаю, я не так уж далёк от истины.
— Может быть, но, по-моему, ты преувеличиваешь, — говорит Мари. — Возможно, я и правда жила более самостоятельно, чем Эри. Это я понимаю. Но посмотри, к чему всё пришло. Вот я — совершенно незначительная и почти беспомощная. Мне не хватает знаний, которые у меня уже должны быть. И особым умом я не отличаюсь. Я некрасивая, и никому до меня особенно нет дела. Говоришь, я сформировала собственное устойчивое «я»? Я и сама не вижу, чтобы мне это удалось. Я постоянно спотыкаюсь, блуждая по своему маленькому тесному миру. Чему во мне вообще может завидовать Эри?
— Ты пока ещё на подготовительной стадии, — говорит Такахаси. — Рано делать выводы. Возможно, ты просто поздно расцветёшь.
— Та девушка тоже была девятнадцатилетней, — говорит Мари.
— Какая девушка?
— Китаянка в «Альфавиле». Вся избитая, голая, в крови. Она была красивая. Но в мире, где живёт она, никаких подготовительных стадий нет. Никто не станет останавливаться и размышлять, поздно она расцветёт или нет. Понимаешь?
Такахаси молча подтверждает, что понимает.
— Как только я её увидела, мне очень сильно захотелось стать её подругой, — продолжает Мари. — Если бы мы встретились в другом месте и в другое время, уверена, могли бы стать хорошими подругами. Я почти никогда ни к кому такого не чувствовала. Хотя «почти никогда» — неправда. Скорее вообще никогда.
— Хм-м.
— Но неважно, что чувствую я. Миры, в которых мы живём, слишком разные. И я ничего не могу с этим сделать. Как бы ни старалась.
— Да.
— Но одно могу сказать точно. Я провела с ней совсем немного времени, мы почти не разговаривали, а теперь мне кажется, будто она живёт внутри меня. Будто стала частью меня. Не знаю, как объяснить.
— Ты чувствуешь её боль.
— Может быть.
Такахаси некоторое время о чём-то напряжённо думает.
Потом говорит:
— Мне сейчас пришла одна мысль. Может, попробуешь посмотреть на всё вот как. Допустим, твоя сестра находится в каком-нибудь другом месте вроде «Альфавиля» — не знаю где — и кто-то подвергает её бессмысленному насилию. Она беззвучно кричит и истекает невидимой кровью.
— В переносном смысле?
— Наверное, — говорит Такахаси.
— Такое впечатление у тебя осталось после разговора с Эри?
— Она в одиночку тащит на себе столько проблем, что уже не может двигаться вперёд, и ищет помощи. Эти чувства она выражает тем, что причиняет вред самой себе. Это уже не просто впечатление. Всё гораздо яснее.
Мари встаёт со скамейки и смотрит на небо.
Потом подходит к качелям и садится на одну.
На мгновение ночь наполняет сухой треск листьев под её жёлтыми кедами.
Она берётся за толстые канаты качелей, словно проверяя их прочность.
Такахаси тоже встаёт со скамейки, проходит по сухим листьям и садится на соседние качели.
— Эри сейчас спит, — говорит Мари, словно делится тайной. — Очень глубоким сном.
— Сейчас все спят, — отвечает Такахаси. — Глубокая ночь.
— Нет, я не об этом, — говорит Мари. — Она не хочет просыпаться.