04:33
На экране всё ещё идёт «Существа глубин», но это уже не телевизор на кухне Сиракавы.
Экран здесь гораздо больше.
Телевизор стоит в одном из гостевых номеров отеля «Альфавиль».
Перед ним сидят Мари и Короги, каждая в своём кресле, и смотрят без особого интереса.
На Мари очки. Спортивная куртка и сумка лежат на полу.
Короги хмуро следит за «Существами глубин», но вскоре ей надоедает, и она начинает переключать каналы пультом.
Среди ранних утренних передач ничего достойного внимания не находится.
Короги сдаётся и выключает телевизор.
— Ты, наверное, устала, — говорит она. — Лучше приляг, поспи немного. Каору в подсобке вовсю дрыхнет.
— Я не особенно хочу спать, — отвечает Мари.
— Тогда как насчёт чашечки горячего чая?
— Если не трудно.
— Да брось. Чего-чего, а чая у нас навалом.
Короги заваривает им зелёный чай из пакетиков, используя горячую воду из термоса.
— До скольких ты работаешь? — спрашивает Мари.
— Мы с Комуги в паре. С десяти до десяти. После того как ночные гости разъедутся, приводим всё в порядок — и свободны. Иногда, конечно, удаётся немного подремать.
— Давно здесь работаешь?
— Скоро полтора года будет, наверное. В такой работе обычно надолго на одном месте не задерживаются.
Мари некоторое время молчит, потом спрашивает:
— Можно задать... немного личный вопрос?
— Спрашивай сколько хочешь, — говорит Короги. — Правда, на некоторые вещи я, может, не отвечу.
— Тебе не будет неприятно?
— Да нет, не переживай.
— Ты говорила, что избавилась от своего настоящего имени?
— Ага. Говорила.
— Почему?
Короги вынимает пакетик из чашки Мари, бросает его в пепельницу и ставит чашку перед ней.
— Потому что продолжать пользоваться настоящим именем было опасно. По разным причинам. Если совсем честно, я убегаю от... кое-каких людей.
Короги отпивает чай.
— Ты, наверное, не знаешь, но если всерьёз от кого-то скрываешься, одна из лучших работ — прислуга в любовном отеле. В традиционной японской гостинице горничной можно заработать куда больше, чаевые хорошие, но там приходится встречаться с гостями, разговаривать. А в любовном отеле лицо никому показывать не надо. Работаешь тихо, в темноте. Обычно ещё и ночлег дают. И никто не просит резюме, поручителей и всё такое. Говоришь: «Настоящее имя назвать не могу», а тебе отвечают: «Ну ладно, тогда будем звать тебя Сверчком». Рабочих рук постоянно не хватает. В этой сфере хватает людей, которым есть что скрывать.
— Поэтому здесь никто долго не задерживается?
— Именно. Если торчать в одном месте слишком долго, рано или поздно тебя найдут. Поэтому постоянно переезжаешь. Любовные отели есть по всей стране — от Хоккайдо до Окинавы, так что работу найти можно всегда. Но здесь мне хорошо. И Каору отличная, поэтому я задержалась.
— Давно убегаешь?
— Хм... скоро три года, наверное.
— И всё время работаешь в таких местах?
— Ага. То тут, то там.
— Наверное, те, от кого ты скрываешься... очень страшные?
— Ещё какие. Правда страшные. Но дальше не спрашивай. Я стараюсь об этом не говорить.
Некоторое время обе молчат.
Мари пьёт чай.
Короги смотрит на чёрный экран телевизора.
— А чем ты занималась раньше? — спрашивает Мари. — До того, как начала убегать.
— Тогда я была обычной офисной девчонкой. Окончила школу, устроилась в крупную торговую компанию. С девяти до пяти, в форме. Мне было примерно столько же, сколько тебе... Это было где-то во времена землетрясения в Кобе. Сейчас всё кажется сном. А потом... кое-что произошло. Небольшая такая вещь. Сначала я не придала ей особого значения. Потом вдруг поняла, что застряла: вперёд нельзя, назад тоже. Пришлось бросить всё. Работу, родителей...
Мари молча смотрит на Короги.
— Эм... извини, как тебя ещё раз зовут? — спрашивает Короги.
— Мари.
— Послушай, Мари. Земля, на которой мы стоим, выглядит достаточно твёрдой. Но стоит чему-то случиться — и она может разом провалиться у тебя под ногами. А когда это происходит, всё. Назад уже ничего не вернёшь. Остаётся только жить дальше там, внизу, в темноте.
Короги ненадолго задумывается над собственными словами и, словно укоряя себя, слегка качает головой.
— Хотя, может, дело просто в моей слабости. События потащили меня за собой, потому что я оказалась слишком слабой, чтобы их остановить. Мне следовало в какой-то момент понять, что происходит, очнуться и упереться. Но я не смогла. Так что не мне тебя поучать...
— А что случится, если они тебя найдут? Те, кто за тобой гонится?
— Хм... Что случится, значит? — Короги думает. — Не знаю, если честно. И стараюсь особо об этом не размышлять.
Мари молчит.
Короги бездумно нажимает кнопки на пульте, но телевизор не включает.
— Когда заканчиваю работу и ложусь, я каждый раз думаю: хоть бы не проснуться. Просто спать дальше и дальше. Тогда не пришлось бы ни о чём думать. Но сны всё равно снятся. И всегда один и тот же. За мной кто-то гонится. Я бегу, бегу, а потом меня всё-таки ловят и куда-то уносят. После этого запихивают внутрь чего-то вроде холодильника и закрывают крышку. Тут я просыпаюсь, а вся одежда насквозь мокрая от пота. За мной гонятся, когда я бодрствую, и гонятся во сне. Расслабиться не получается никогда. Только здесь становится чуть легче — когда сидишь с Каору или Комуги, пьёшь чай и болтаешь о всякой ерунде... Знаешь, Мари, я раньше никому этого не рассказывала. Ни Каору, ни Комуги.
— Что от кого-то скрываешься?
— Ага. Думаю, они и сами что-то подозревают...
Обе снова надолго замолкают.
— Ты веришь в то, что я рассказываю? — спрашивает Короги.
— Конечно.
— Правда?
— Конечно.
— А ведь я могла всё выдумать. Откуда тебе знать? Мы с тобой до сегодняшнего дня вообще не встречались.
— Ты не похожа на человека, который врёт, Короги.
— Мне приятно это слышать, — говорит Короги. — Я кое-что тебе покажу.
Она задирает рубашку, обнажая спину.
По обе стороны позвоночника на коже видны странные отметины.
Каждая состоит из трёх косых полос, похожих на птичий след, будто их выжгли раскалённым железом.
Рубцовая ткань стягивает кожу вокруг.
Следы сильной боли, оставшиеся на теле.
Мари невольно морщится.
— Это всего лишь одна из вещей, которые они со мной сделали, — говорит Короги. — Оставили свою метку. Есть и другие, только в местах, которые я тебе показать не могу. Вот это точно не ложь.
— Какой ужас.
— Я никому их раньше не показывала. Только тебе, Мари. Хочу, чтобы ты мне поверила.
— Я и так верю.
— Просто почему-то почувствовала, что тебе могу рассказать. Что всё будет нормально. Не знаю почему.
Короги опускает рубашку.
После этого тяжело вздыхает, словно ставя эмоциональную точку.
— Короги? — говорит Мари.
— Мм?
— Можно я тоже расскажу тебе кое-что, чего никогда никому не рассказывала?
— Конечно. Рассказывай.
— У меня есть сестра. Единственная. Она на два года старше.
— Ага.
— Примерно два месяца назад она сказала: «Я ненадолго лягу поспать». Просто объявила об этом всей семье за ужином. Никто не придал особого значения. Было всего семь вечера, но у сестры всегда был сбитый режим сна, поэтому ничего особенно странного мы не увидели. Сказали ей спокойной ночи. Она почти не притронулась к еде, ушла к себе и легла. И с тех пор спит.
— С тех пор?!
— Ага, — говорит Мари.
Короги хмурит брови.
— Она вообще не просыпается?
— Иногда, наверное, просыпается. Еда, которую мы оставляем на столе, исчезает. Похоже, она ходит в туалет. Время от времени принимает душ и меняет пижаму. То есть встаёт и делает самый минимум, необходимый, чтобы поддерживать себя в живых. Буквально самый минимум. Но никто из нас ни разу не видел её бодрствующей. Когда заглядываем, она всегда в кровати. И действительно спит, а не притворяется. Почти как мёртвая: дыхания не слышно, ни один мускул не двигается. Мы кричим, трясём её — она не просыпается.
— А врача вы вызывали?
— Наш семейный врач иногда приходит. Он обычный терапевт, поэтому серьёзные обследования дома провести не может, но с медицинской точки зрения ничего ненормального не обнаружил. Температура обычная. Пульс и давление немного низкие, но не настолько, чтобы тревожиться. Питается она достаточно, поэтому капельницы не нужны. Просто крепко спит. Конечно, если бы это была кома или что-то подобное, всё было бы гораздо серьёзнее. Но раз она время от времени может проснуться и сделать необходимое, специальный уход ей не требуется. Мы даже консультировались с психиатром, но подобных случаев он раньше не встречал. Она сказала: «Я ненадолго лягу поспать» — и именно это сделала. По его словам, если у неё настолько сильная внутренняя потребность во сне, лучше всего позволить ей продолжать спать. А лечить её в любом случае можно будет только после того, как она проснётся и с ней получится поговорить. Поэтому мы просто даём ей спать.
— А в больнице обследовать её не стоит?
— Родители стараются смотреть на всё как можно оптимистичнее. Думают, она выспится столько, сколько ей нужно, а потом в один прекрасный день проснётся как ни в чём не бывало, и всё вернётся к нормальной жизни. Они цепляются за эту возможность. А я так не могу. Вернее, иногда просто больше не выдерживаю. Жить под одной крышей с сестрой и два месяца понятия не иметь, почему она лежит без сознания.
— Поэтому уходишь из дома и бродишь по улицам ночью?
— Я просто не могу уснуть, — говорит Мари. — Как только пытаюсь, думаю только о сестре, которая лежит в соседней комнате и вот так спит. Иногда становится настолько тяжело, что я не могу оставаться дома.
— Два месяца... долго.
Мари кивает.
— Я, конечно, понятия не имею, что с ней происходит, — говорит Короги, — но мне кажется, у твоей сестры есть какая-то огромная проблема, с которой она пытается справиться и которую одна решить не может. Поэтому ей и хочется лечь и спать. На какое-то время уйти из мира живой плоти. Думаю, я понимаю это чувство. Хотя нет — я точно его понимаю.
— У тебя есть братья или сёстры?
— Два брата. Оба младше.
— Вы близки?
— Раньше были, — отвечает Короги. — Сейчас не знаю. Я их уже очень давно не видела.
— Если совсем честно, — говорит Мари, — я никогда особенно хорошо не знала собственную сестру. Как она проводит дни, о чём думает, с кем встречается. Я даже не знаю, мучило ли её что-нибудь. Звучит холодно, но, хотя мы жили в одном доме, она была занята своими делами, а я — своими. По-настоящему откровенно мы почти никогда не разговаривали. Не то чтобы мы плохо ладили. Когда подросли, даже не ссорились. Просто уже очень давно живём совершенно разными жизнями.
Мари смотрит на выключенный телевизор.
— Расскажи мне о сестре, — говорит Короги. — Если не знаешь, что у неё внутри, расскажи хотя бы о том, что видно снаружи. Что вообще о ней знаешь.
— Она студентка. Учится в одном из старых миссионерских колледжей для девушек из богатых семей. Ей двадцать один. Формально изучает социологию, но, по-моему, предмет её вообще не интересует. В колледж поступила потому, что от неё этого ожидали, а знает ровно столько, сколько нужно, чтобы сдавать экзамены. Иногда кидает мне немного денег, чтобы я писала за неё работы. А в остальное время снимается для журналов и иногда появляется на телевидении.
— На телевидении? Где?
— Ничего особенного. Например, в одной викторине она раньше показывала призы на камеру, держала их и широко улыбалась. Потом передачу закрыли, и больше она там не появляется. Ещё снималась в нескольких рекламных роликах. В одном — для компании по переездам. Что-то такое.
— Должно быть, она очень красивая.
— Все так говорят. На меня она совсем не похожа.
— Иногда мне хочется хоть раз родиться такой красавицей. Просто попробовать и узнать, каково это, — говорит Короги и тихо вздыхает.
Мари колеблется, потом произносит так, словно доверяет ей тайну:
— Может прозвучать странно, но когда моя сестра спит, она и правда очень красивая. Может, даже красивее, чем когда бодрствует. Становится какой-то прозрачной. Я её родная сестра, но даже у меня сердце начинает биться быстрее, когда вижу её такой.
— Как Спящая красавица.
— Именно.
— Кто-нибудь поцелует её и разбудит.
— Если повезёт, — говорит Мари.
Некоторое время обе молчат.
Короги всё ещё перебирает кнопки на пульте.
Где-то вдали слышится сирена скорой помощи.
— Скажи, Мари, ты веришь в перерождение?
Мари качает головой.
— Наверное, нет.
— То есть не думаешь, что после этой жизни будет следующая?
— Я не особенно об этом размышляла. Но мне кажется, нет никаких причин верить, что после смерти существует ещё одна жизнь.
— Значит, умер — и потом ничего?
— В общем, да.
— А мне кажется, перерождение должно существовать. Или правильнее сказать, мне страшно представить, что его нет. Я не понимаю небытие. Не могу его понять и даже представить.
— Небытие означает, что нет вообще ничего. Наверное, тогда и понимать или представлять нечего.
— Да, но что, если небытие устроено не так? Что, если оно как раз требует, чтобы ты его поняла или представила? Ты ведь не знаешь, каково это — умереть, Мари. Может, чтобы понять смерть, действительно надо сначала умереть.
— Ну да...
— Когда я начинаю об этом думать, мне становится ужасно страшно, — говорит Короги. — Дышать трудно, всё тело хочется сжать и спрятать куда-нибудь в угол. Намного легче просто верить в перерождение. Пусть даже родишься чем-нибудь ужасным, но хотя бы можно представить, как будешь выглядеть. Лошадью, например. Или улиткой. А если не повезёт в этой жизни, может, следующая окажется лучше.
— Ага... но мне всё равно естественнее думать, что после смерти просто ничего нет.
— Интересно, это потому, что у тебя такой сильный характер?
— У меня?!
Короги кивает.
— Ты производишь впечатление человека, который крепко держит себя в руках.
Мари качает головой.
— Вовсе нет. В детстве у меня вообще не было уверенности в себе. Я всего боялась. Поэтому меня и травили. Слишком удобная была жертва. И те чувства до сих пор во мне остались. Мне постоянно снятся такие сны.
— Да, но наверняка с годами ты много работала над собой и понемногу справлялась с этими чувствами. С плохими воспоминаниями.
— Понемногу, — кивает Мари. — Я такая. Упорная.
— В одиночку долбишь своё, как деревенский кузнец?
— Точно.
— По-моему, это здорово.
— Что я стараюсь?
— Что ты вообще умеешь стараться.
— Даже если больше у меня ничего нет?
Короги молча улыбается.
Мари обдумывает её слова.
— Наверное, со временем мне действительно удалось создать что-то, что можно назвать собственным миром. Понемногу. И когда я внутри него, мне до какой-то степени спокойно. Но сам факт, что я чувствовала необходимость создать такой мир, наверное, означает, что я слабая. Что меня легко ранить. Разве нет? А с точки зрения общества этот мой мир совсем крошечный. Как домик из картона — подует ветер, и его куда-нибудь унесёт.
— Парень есть? — спрашивает Короги.
Мари слегка качает головой.
— Всё ещё девственница?
Мари быстро краснеет и кивает.
— Ага.
— Ничего страшного. Тут нечего стыдиться.
— Я знаю.
— Просто не встретила человека, который тебе достаточно нравился?
— Один парень был. Мы какое-то время встречались. Но...
— Недостаточно нравился, чтобы зайти до конца.
— Ага, — говорит Мари. — Любопытно мне было, конечно, но желания действительно это сделать так и не появилось. Не знаю...
— И правильно, — говорит Короги. — Не хочется — незачем себя заставлять. Если честно, я переспала с кучей мужчин, но, думаю, в основном из страха. Мне было страшно оставаться без человека, который меня обнимает, поэтому я никогда не умела сказать «нет». Вот и всё. От такого секса ничего хорошего не бывает. Он только понемногу стачивает смысл жизни. Понимаешь, о чём я?
— Думаю, да.
— Когда-нибудь ты встретишь подходящего человека, Мари, и начнёшь куда больше верить в себя. Мне так кажется. Поэтому не соглашайся на меньшее. В этом мире есть вещи, которые можно делать только одному, и вещи, которые можно делать только вместе с кем-то. Важно правильно сочетать одно с другим.
Мари кивает.
Короги чешет мизинцем мочку уха.
— Для меня, к сожалению, уже поздно.
— Я хочу сказать тебе одну вещь, — серьёзно произносит Мари.
— Мм?
— Надеюсь, тебе всё-таки удастся уйти от тех, кто за тобой гонится.
— Иногда мне кажется, что я бегу наперегонки с собственной тенью, — говорит Короги. — А её мне всё равно никогда не обогнать. От собственной тени никому не уйти.
— Может быть, дело не в этом.
Мари немного колеблется и добавляет:
— Может, это вообще не твоя тень. Может, что-то другое. Совсем другое.
Короги некоторое время обдумывает её слова, затем кивает.
— Наверное, ты права. Мне остаётся только сделать всё, что могу, и дойти до самого конца.
Короги смотрит на часы, широко потягивается и встаёт.
— Пора работать. А ты лучше немного поспи и, как только рассветёт, езжай домой. Хорошо?
— Хорошо.
— С твоей сестрой всё обязательно наладится. У меня такое чувство. Просто чувство.
— Спасибо, — говорит Мари.
— Может, сейчас тебе и кажется, что вы не особенно близки, но наверняка когда-то всё было иначе. Попробуй вспомнить момент, когда между вами вообще не было никакого расстояния. Когда вы полностью чувствовали друг друга. Прямо сейчас, наверное, ничего в голову не приходит, но если постараешься — вспомнишь. Всё-таки вы семья. У вас длинная общая история. Где-то обязательно хранится хотя бы одно такое воспоминание.
— Хорошо. Попробую.
— Я часто вспоминаю старые времена. Особенно после того, как начала вот так бегать по всей стране. Если как следует постараться, возвращается столько всего. Очень живые воспоминания. Вдруг ни с того ни с сего всплывает то, о чём годами вообще не думала. Забавно. Память — сумасшедшая штука. Будто внутри нас набиты ящики с кучей совершенно бесполезного хлама. А по-настоящему важное мы тем временем забываем одно за другим.
Короги стоит с пультом в руке.
— Знаешь, что я думаю? Возможно, воспоминания — это топливо, которое люди сжигают, чтобы продолжать жить. И неважно, имеют эти воспоминания какое-то настоящее значение или нет. Для поддержания жизни разницы никакой. Всё просто топливо. Рекламная вкладка из газеты, философская книга, непристойная фотография из журнала, пачка десятитысячных купюр — брось всё это в огонь, и там оно просто бумага. Огонь же не думает: «О, это Кант», или: «О, вечерний выпуск Yomiuri», или: «Ничего себе сиськи», — пока сжигает их. Для огня это всего лишь клочки бумаги. С воспоминаниями то же самое. Важные, не очень важные, совершенно бесполезные — никакой разницы. Всё идёт в топливо.
Короги кивает самой себе и продолжает:
— Мне кажется, если бы у меня не было этого топлива, если бы внутри не осталось всех этих ящиков с воспоминаниями, я бы давно сломалась. Свернулась где-нибудь в канаве и умерла. Но я могу при необходимости открывать ящики и вытаскивать оттуда воспоминания — нужные и совершенно бесполезные. Поэтому и продолжаю жить этой кошмарной жизнью. Иногда мне кажется, что всё, больше не выдержу, дальше не смогу, но каким-то образом всё равно прохожу через это.
Мари, всё ещё сидя в кресле, смотрит на Короги снизу вверх.
— Так что постарайся, Мари. Вспоминай о сестре всё, что сможешь. Это станет важным топливом. Для тебя. И, наверное, для неё тоже.
Мари молча смотрит на Короги.
Та ещё раз проверяет время.
— Всё, пора.
— Спасибо тебе за всё, — говорит Мари.
Короги машет рукой и выходит.
Мари остаётся одна.
Она заново оглядывает комнату.
Маленький номер любовного отеля.
Окон нет.
За жалюзи лишь пустая ниша там, где должно было бы находиться окно.
Кровать кажется непропорционально огромной для такой комнаты.
Возле изголовья столько непонятных переключателей, что оно напоминает приборную панель самолёта.
В торговом автомате продаются откровенно сформованные вибраторы и яркое нижнее бельё чрезвычайно смелого покроя.
Мари никогда прежде не видела настолько странных вещей.
Но они её не смущают.
Наоборот.
Оставшись одна в этой необычной комнате, она чувствует себя защищённой.
Мари замечает, что впервые за долгое время внутри стало спокойно.
Она глубже опускается в кресло и закрывает глаза.
И вскоре засыпает.
Сон короткий.
Но глубокий.
Именно такого сна ей уже давно не хватало.