00:25
Тот же «Денни’с», что и прежде. На фоне звучит «More» Мартина Денни. Посетителей заметно меньше, чем полчаса назад, и громких разговоров уже не слышно. Атмосфера словно перешла в более глубокую стадию ночи.
Мари всё ещё сидит за своим столиком и читает толстую книгу. Перед ней стоит тарелка с овощным сэндвичем, к которому она почти не притронулась. Похоже, заказала его не столько из-за голода, сколько ради возможности подольше оставаться в ресторане. Время от времени она меняет позу — то кладёт локти на стол, то откидывается глубже на спинку стула. Иногда поднимает голову, глубоко вдыхает и оглядывает постепенно пустеющий зал, но в остальном не теряет сосредоточенности на книге. Способность концентрироваться, похоже, принадлежит к числу её важнейших достоинств.
Теперь стало больше посетителей-одиночек: кто-то пишет что-то на ноутбуке, кто-то набирает сообщения на мобильном, кто-то, как Мари, погружён в чтение, а кто-то просто задумчиво смотрит в окно. Может быть, они не могут уснуть. Может быть, не хотят. Семейный ресторан даёт таким людям место, где можно пристроиться поздней ночью.
В ресторан стремительно входит крупная женщина, словно ей не терпелось дождаться, пока автоматическая стеклянная дверь откроется. Она крепко сложена, но не толстая. Плечи широкие, сильные. Чёрная шерстяная шапка натянута почти до глаз, на ней большая кожаная куртка и оранжевые брюки. В руках ничего нет. Её внушительная внешность сразу привлекает внимание.
Едва она входит, официантка спрашивает:
— Столик на одного, мадам?
Но женщина не обращает на неё внимания и тревожно оглядывает зал. Заметив Мари, широкими шагами направляется к ней.
Добравшись до столика, она ничего не говорит и сразу опускается на стул напротив. Для женщины таких размеров двигается она быстро и деловито.
— Э-э... не против? — спрашивает она.
Мари, до этого сосредоточенная на книге, поднимает голову. Увидев перед собой совершенно незнакомую крупную женщину, она вздрагивает.
Женщина снимает шерстяную шапку. Волосы у неё ярко-светлые и подстрижены так коротко, словно аккуратно подстриженный газон. Лицо открытое, хотя кожа грубоватая и обветренная, как давно используемый дождевик. Черты не вполне симметричные, однако в них есть что-то успокаивающее — наверное, из-за врождённой расположенности к людям.
Вместо того чтобы представиться, она криво улыбается Мари и проводит широкой ладонью по коротким светлым волосам.
Подходит официантка и, как предписывает инструкция «Денни’с», пытается поставить на стол стакан воды и меню, но женщина отмахивается.
— Не надо, я сейчас уйду. Извини, дорогая.
Официантка нервно улыбается и удаляется.
— Ты ведь Мари Асаи? — спрашивает женщина.
— Ну... да.
— Такахаси сказал, что ты, скорее всего, всё ещё будешь здесь.
— Такахаси?
— Тэцуя Такахаси. Высокий, длинноволосый, худой. На тромбоне играет.
Мари кивает.
— А, он.
— Ага. Говорит, ты свободно говоришь по-китайски.
— Ну, — осторожно отвечает Мари, — в обычном разговоре справляюсь. Не то чтобы совсем свободно.
— Этого хватит. Можешь пойти со мной? У меня тут одна китаянка влипла. По-японски она не говорит, так что я вообще не понимаю, что, чёрт возьми, произошло.
Мари понятия не имеет, о чём говорит женщина, но вкладывает закладку, закрывает книгу и отодвигает её.
— Влипла во что?
— Её вроде как избили. Это неподалёку, пешком совсем недалеко. Много времени не займёт. Мне просто надо, чтобы ты перевела её слова и помогла понять, что случилось. Очень выручишь.
Мари на мгновение колеблется, но, всмотревшись в её лицо, решает, что плохим человеком эта женщина не кажется. Убирает книгу в сумку через плечо и надевает куртку. Тянется к счёту на столе, но женщина опережает её.
— Я заплачу.
— Не надо. Это я заказывала.
— Да брось, это меньшее, что я могу сделать. Просто молчи и дай мне заплатить.
Когда они встают, разница в росте и сложении становится особенно заметной. Мари совсем миниатюрная, а женщина сложена как амбар и лишь на несколько сантиметров не дотягивает до метра восьмидесяти. Мари сдаётся и позволяет ей расплатиться.
Они выходят наружу. Несмотря на поздний час, улица по-прежнему оживлена. Электронные звуки из игрового центра. Крики зазывал караоке-клубов. Рёв мотоциклетных двигателей. Трое молодых парней сидят прямо на тротуаре возле закрытого магазина и ничем особенно не занимаются. Когда Мари и женщина проходят мимо, все трое поднимают головы и провожают их глазами, вероятно гадая, что за странная пара перед ними, но ничего не говорят — просто смотрят. Рольставни магазина исписаны граффити из баллончиков.
— Меня зовут Каору, — говорит женщина. — Да-да, знаю, ты наверняка думаешь: «Как это такой здоровенной бабе досталось такое миленькое имя?» Но я Каору с самого рождения.
— Очень приятно, — говорит Мари.
— Прости, что вот так тебя вытащила. Наверное, совсем ошарашила.
Мари не знает, что на это ответить, поэтому молчит.
— Давай сумку понесу? Тяжёлая вроде, — говорит Каору.
— Ничего, я сама.
— Что там?
— Книги, сменная одежда...
— Ты ведь не из дома сбежала?
— Нет, — отвечает Мари.
— Ладно. Хорошо.
Они продолжают идти. С ярко освещённого проспекта сворачивают в узкий переулок и начинают подниматься вверх. Каору идёт быстро, и Мари приходится спешить, чтобы не отставать. Они поднимаются по мрачной безлюдной лестнице и выходят на другую улицу. Похоже, лестница служит коротким путём между двумя улицами.
У нескольких закусочных здесь всё ещё горят вывески, но ни в одной не видно никаких признаков людей.
— Вон тот лав-хо.
— Лав-хо?
— Любовный отель. Для парочек. С почасовой оплатой. Видишь неоновую вывеску «Альфавиль»? Вот он.
Услышав название, Мари невольно пристально смотрит на Каору.
— «Альфавиль»?
— Не переживай. Всё нормально. Я управляющая.
— Избитая женщина там?
Продолжая идти, Каору оборачивается.
— Ага. Просто объяснить всё немного сложно.
— А Такахаси тоже там?
— Нет, он в другом здании неподалёку. В подвале. Его группа всю ночь репетирует. Студентам хорошо.
Они входят через главный вход «Альфавиля».
Постояльцы выбирают комнату по большим фотографиям в холле, нажимают кнопку с соответствующим номером, получают ключ и на лифте сразу поднимаются в номер. Не нужно ни с кем встречаться и разговаривать. Оплата бывает двух видов: «отдых» и «ночлег».
Мрачный голубоватый свет.
Мари с интересом рассматривает непривычную обстановку. Каору негромко здоровается с женщиной за стойкой регистрации в глубине помещения.
Потом говорит Мари:
— Наверное, ты в таких местах раньше не бывала.
— Нет, впервые.
— Ну, в мире много разных видов бизнеса.
Каору и Мари поднимаются на лифте на верхний этаж. По короткому узкому коридору доходят до двери с номером 404.
Каору дважды тихо стучит, и дверь мгновенно распахивается внутрь. Наружу нервно высовывает голову молодая женщина с ярко-красными крашеными волосами. Она худая и бледная. На ней огромная розовая футболка и рваные джинсы. В проколотых ушах висят крупные серьги.
— О, отлично, Каору, это ты! — говорит рыжеволосая. — Ну и долго же тебя не было. Я тут уже с ума сходила.
— Как она?
— Всё так же.
— Кровь остановилась?
— Почти. Правда, я извела кучу бумажных полотенец.
Каору пропускает Мари внутрь и закрывает дверь.
Кроме рыжеволосой, в комнате находится ещё одна сотрудница — невысокая женщина с собранными наверх волосами. Она моет пол.
Каору быстро представляет всех друг другу.
— Это Мари. Та самая, которая говорит по-китайски. Рыжая — Комуги. Да, знаю, звучит как «пшеница», но родители так назвали, что теперь поделать? Она у меня уже целую вечность работает.
Комуги одаривает Мари приятной улыбкой.
— Очень приятно.
— Взаимно, — говорит Мари.
— А та, что вон там, — Короги. И вот это уже не настоящее имя. Почему ей хочется зваться «Сверчком», сама спросишь.
— Извиняюсь за такое, — мягко говорит Короги с характерным говором Кансая, района вокруг Осаки. — Я от своего настоящего имени избавилась.
На вид Короги на несколько лет старше Комуги.
— Очень приятно, — говорит Мари.
В комнате нет окон, воздух душный, а почти всё пространство занимают огромная кровать и телевизор.
В углу на корточках сидит обнажённая женщина, прикрытая банным полотенцем. Она прячет лицо в ладонях и беззвучно плачет. На полу лежат пропитанные кровью полотенца. Простыни тоже в крови. Торшер опрокинут. На столе — наполовину пустая бутылка пива и один стакан.
Телевизор включён, идёт комедийная передача. Зрители смеются.
Каору берёт пульт и выключает телевизор.
— Похоже, он её здорово отделал, — говорит она Мари.
— Мужчина, с которым она сюда пришла? — спрашивает Мари.
— Ага. Клиент.
— Клиент? Она проститутка?
— Да. В такое время у нас в основном профессионалки, — говорит Каору. — Поэтому иногда бывают проблемы. То из-за денег сцепятся, то мужику захочется какой-нибудь извращённой дряни.
Мари прикусывает губу и пытается собраться с мыслями.
— И она говорит только по-китайски?
— Ага. По-японски знает слова два. Полицию вызывать я не могу. Она, скорее всего, нелегалка, а у меня нет времени каждый раз бегать давать показания, когда случается подобное.
Мари ставит сумку на стол и подходит к сидящей в углу женщине. Опускается рядом на колени и говорит по-китайски:
— Ни цзэммэ лэ? — Что случилось?
Возможно, женщина её не услышала. Она не отвечает. Плечи дрожат, рыдания не прекращаются.
Каору качает головой.
— Она в шоке. Наверняка он её крепко приложил.
Мари снова обращается к женщине:
— Ши Чжунгожэнь ма? — Вы из Китая?
Женщина по-прежнему не отвечает.
— Фансинь ба, во гэнь цзинча мэй гуаньси. — Не бойтесь, я не из полиции.
Ответа нет.
— Ни бэй та да лэ ма? — Вас избил мужчина?
Наконец женщина кивает. Длинные чёрные волосы вздрагивают.
Мари продолжает говорить тихо, но настойчиво. Несколько раз повторяет один и тот же вопрос.
Каору, скрестив руки на груди, с тревогой наблюдает за ними.
Тем временем Комуги и Короги делят между собой уборку. Собирают окровавленные бумажные полотенца и складывают в виниловый мусорный пакет. Снимают постельное бельё и кладут в ванной свежие полотенца. Поднимают с пола торшер, уносят бутылку и стакан. Проверяют расходные принадлежности и убирают ванную.
Очевидно, они давно работают вместе. Движения у обеих быстрые, слаженные и лишённые всего лишнего.
Мари остаётся на коленях в углу и продолжает говорить с женщиной. Услышав родной язык, та, кажется, немного успокаивается. Запинаясь, начинает по-китайски объяснять Мари, что произошло. Голос настолько тихий, что Мари приходится наклониться почти вплотную, чтобы расслышать.
Она внимательно слушает, кивает. Время от времени произносит короткую фразу, словно подбадривая женщину.
Каору сзади слегка касается плеча Мари.
— Извини, но нам надо готовить номер для следующего клиента. Переведём её вниз, в офис. Пойдёшь с нами, ладно?
— Но она совсем голая! Говорит, он забрал всё, что на ней было. Туфли, бельё — вообще всё.
Каору качает головой.
— Раздел до нитки, чтобы она не могла сразу побежать жаловаться. Вот ублюдок!
Она достаёт из шкафа тонкий банный халат и передаёт Мари.
— Пусть пока это наденет.
Женщина с трудом поднимается на ноги и, словно всё ещё оглушённая, роняет полотенце. Оставаясь обнажённой, она надевает халат и едва держится на ногах.
Мари поспешно отводит взгляд.
Тело женщины маленькое, но красивое: хорошо очерченная грудь, гладкая кожа, тёмная полоска лобковых волос. Вероятно, она примерно одного возраста с Мари, и фигура у неё всё ещё почти девичья.
Шаги неуверенные.
Каору обнимает её за плечи, поддерживая, и выводит из номера. Они спускаются на служебном лифте, Мари следует за ними с сумкой.
Комуги и Короги остаются заканчивать уборку.
Три женщины входят в офис отеля.
Вдоль стен громоздятся картонные коробки. Один металлический письменный стол и простая зона для посетителей с диваном и креслом. На столе — клавиатура и светящийся жидкокристаллический монитор. На стенах висят календарь, оформленная в рамку работа с современной каллиграфией Мицуо Аиды и электрические часы. Есть переносной телевизор, а на небольшом холодильнике стоит микроволновка.
Втроём в помещении тесновато.
Каору усаживает китайскую проститутку в халате на диван. Та, похоже, мёрзнет и обеими руками плотнее запахивает халат.
Каору направляет свет торшера ей в лицо и внимательнее осматривает повреждения. Приносит аптечку и осторожно стирает засохшую кровь спиртом и ватными палочками. Заклеивает порезы пластырями. Ощупывает нос, проверяя, не сломан ли он. Приподнимает веки и смотрит, насколько сильно налились кровью глаза. Проводит пальцами по голове, выискивая шишки.
Всё это она проделывает с удивительной ловкостью, словно занимается подобным постоянно.
Из холодильника достаёт какой-то холодный компресс, оборачивает небольшим полотенцем и протягивает женщине.
— Вот, подержи на лице немного.
Вспомнив, что та не понимает японского, Каору жестами показывает, куда приложить компресс.
Женщина кивает и прижимает его под глазами.
Каору поворачивается к Мари.
— Кровищи было впечатляюще много, но почти вся из носа. К счастью, серьёзных ран нет, шишек на голове тоже, и нос, по-моему, цел. Есть порез возле глаза и на губе, но зашивать ничего не надо. Правда, с такими синяками неделю работать не сможет.
Мари кивает.
— Мужик сильный, но драться явно совершенно не умеет. Просто махал кулаками во все стороны. Небось сейчас руки адски болят, у ублюдка. Так лупил, что в нескольких местах стену вмял. Совсем сорвался. Сам не понимал, что творит.
Входит Комуги и берёт из одной из коробок у стены свежий халат взамен того, что забрали из номера 404.
Мари говорит:
— Она рассказала, что он забрал вообще всё: сумочку, деньги, мобильный.
— Чтобы уйти и не заплатить ей? — вмешивается Комуги.
— Нет, дело не в этом. Просто... у неё, э-э... внезапно начались месячные, ещё до того, как они успели чем-нибудь заняться. Раньше срока. И он разозлился...
— Ну она-то что могла сделать? — говорит Комуги. — Если начинаются, то начинаются — бац!
Каору цокает языком.
— Так, хватит с тебя, Комуги. Иди заканчивай уборку четыреста четвёртого.
— Есть, мэм. Извиняюсь, — отвечает Комуги и выходит.
— Значит, мужик уже настроился на дело, у девушки начинаются месячные, он слетает с катушек, избивает её до полусмерти, хватает деньги и одежду и смывается, — говорит Каору. — С башкой у него явно беда.
Мари кивает.
— Она просит прощения за то, что вся простыня в крови.
— Ерунда, мы привыкли, — говорит Каору. — Не знаю почему, но у многих девушек месячные начинаются именно в любовных отелях. Постоянно звонят вниз и просят прокладки, тампоны и всё такое. Иногда хочется спросить: «Мы что вам, аптека?» Но ладно. Сейчас главное эту девчонку одеть. В таком виде она никуда не пойдёт.
Каору роется в другой коробке и достаёт упакованные в винил трусики — такие продаются в автоматах в номерах.
— Дешёвые, на крайний случай. Стирать их нельзя, но пусть хоть эти наденет. Не хватало ещё, чтобы у неё там сквозняком дуло и она нервничала.
Затем Каору лезет в шкаф и достаёт выцветший зелёный спортивный костюм — верх и низ — и отдаёт проститутке.
— Это осталось от девушки, которая раньше здесь работала. Не переживай, вещи чистые. Возвращать не надо. На ноги есть только резиновые шлёпанцы, но это всё-таки лучше, чем ничего.
Мари объясняет женщине.
Каору открывает шкафчик и достаёт несколько гигиенических прокладок. Передаёт проститутке.
— И это возьми. Переодеться можешь в той ванной.
Она подбородком показывает на дверь.
Проститутка кивает и благодарит по-японски:
— Аригато.
После чего уходит с одеждой в ванную.
Каору тяжело опускается в кресло у стола, медленно качает головой и говорит:
— Никогда не знаешь, что случится в таком бизнесе.
— Она говорит, что приехала в Японию чуть больше двух месяцев назад, — сообщает Мари.
— Нелегально, наверное?
— Я не спрашивала. Судя по диалекту, она с севера.
— Из бывшей Маньчжурии?
— Наверное.
— Хм. Значит, кто-то за ней приедет.
— Думаю, у неё есть какой-то начальник.
— Китайская банда, — говорит Каору. — Они здесь проституцией заведуют. Тайком переправляют женщин на лодках с материка, а потом заставляют телом отрабатывать долг. Принимают заказы по телефону и развозят девушек по отелям на мотоциклах — горяченькими и свеженькими, как пиццу. Одни из наших лучших клиентов.
— Под «бандой» ты имеешь в виду что-то вроде якудза?
Каору качает головой.
— Нет-нет. Я долго была профессиональной рестлершей, мы постоянно ездили с гастролями по всей стране, так что кое с кем из якудза мне приходилось общаться. Так вот, рядом с этими китайскими гангстерами японские якудза — просто душки. С этими никогда не знаешь, чего ждать. Но у девчонки выбора нет. Не вернётся к ним — ей просто некуда идти.
— Думаешь, её сильно накажут за то, что сегодня она ничего не заработала?
— Хм, кто знает. С таким лицом клиентов у неё какое-то время не будет, а если она не приносит деньги, для них она бесполезна. Хотя девчонка красивая.
Проститутка выходит из ванной в спортивном костюме и резиновых шлёпанцах. На груди — логотип «Адидас».
Синяки на лице всё ещё заметны, но волосы теперь аккуратно расчёсаны. Даже в поношенном спортивном костюме, с опухшими губами и побитым лицом она остаётся красивой.
Каору спрашивает по-японски:
— Наверное, хочешь позвонить?
Мари переводит на китайский:
— Яо да дяньхуа ма? — Хотите воспользоваться телефоном?
Проститутка отвечает ломаным японским:
— Хай. Аригато.
Каору передаёт ей белую беспроводную трубку.
Женщина набирает номер и тихо по-китайски сообщает что-то собеседнику. В ответ из трубки раздаётся раздражённая тирада. Она коротко отвечает и кладёт трубку.
С мрачным выражением лица возвращает телефон Каору.
— Домо аригато, — благодарит она по-японски.
Затем поворачивается к Мари и говорит:
— Машан ю жэнь лай цзе во. — За мной сейчас приедут. Уже едут.
Мари объясняет Каору:
— Похоже, скоро её заберут.
Каору хмурится.
— Кстати, номер-то тоже не оплачен. Обычно платит мужик, но этот конкретный ублюдок ушёл, не расплатившись. И за пиво тоже задолжал.
— Попросишь деньги у того, кто за ней приедет?
— Хм.
Каору ненадолго задумывается.
— Хотелось бы, чтобы всё было так просто.
Она насыпает чай в заварник и заливает горячей водой из термоса. Разливает по трём чашкам и одну подаёт китайской проститутке.
Та благодарит и отпивает. Горячий чай обжигает порез на губе. После первого же глотка женщина морщится.
Каору пьёт чай и говорит ей по-японски:
— Тяжело тебе, конечно. Приехала из Китая, тайком пробралась в Японию, а в итоге попала к этим ублюдкам, которые высасывают из тебя жизнь. Не знаю, как тебе жилось дома, но, наверное, лучше было вообще сюда не приезжать. Не думаешь?
— Хочешь, чтобы я перевела? — спрашивает Мари.
Каору качает головой.
— Да ну, зачем? Я просто сама с собой разговариваю.
Мари вступает с проституткой в разговор.
— Ни цзи суй лэ? — Сколько вам лет?
— Шицзю. — Девятнадцать.
— Во е ши. Цзяо шэньмэ минцзы? — Мне тоже. Как вас зовут?
Проститутка на мгновение колеблется.
— Го Дунли.
— Во цзяо Мали. — Меня зовут Мари.
Мари слегка улыбается женщине — впервые после полуночи.
У главного входа «Альфавиля» останавливается мотоцикл — большой, внушительный спортивный «Хонда».
Мужчина за рулём носит закрытый шлем. Двигатель он не глушит, словно хочет иметь возможность мгновенно сорваться с места, если понадобится.
На нём облегающая чёрная кожаная куртка и синие джинсы. Высокие баскетбольные кроссовки. Толстые перчатки.
Мужчина снимает шлем и кладёт на бензобак. Внимательно оглядывается по сторонам, затем снимает одну перчатку, достаёт из кармана мобильный и набирает номер.
Ему около тридцати. Рыжеватые крашеные волосы собраны в хвост. Широкий лоб, впалые щёки, острые глаза.
После короткого разговора он отключается и убирает телефон в карман. Снова натягивает перчатку и ждёт.
Вскоре из отеля выходят Каору, проститутка и Мари.
Резиновые шлёпанцы хлопают по земле, пока проститутка медленно тащится к мотоциклу. Температура упала, и в тонком спортивном костюме ей, похоже, холодно.
Мотоциклист резко бросает ей что-то. Она тихо отвечает.
Каору обращается к мужчине:
— Слушай, приятель, за номер мне до сих пор никто не заплатил.
Мужчина пристально смотрит на Каору.
— Я за гостиницу не плачу. Платит клиент.
Говорит он ровно, без какого-либо акцента и без выражения.
— Я знаю, — сипло отвечает Каору.
Она прочищает горло.
— Но ты сам подумай. Услуга за услугу. Так и ведётся бизнес. Нам тоже пришлось с этим возиться. Вообще-то это избиение с причинением телесных повреждений. Мы могли вызвать полицию. Но тогда вам, ребята, пришлось бы кое-что объяснять, верно? Так что заплатите нам шесть тысяч восемьсот иен, и разойдёмся. За пиво даже брать не стану. Считай, квиты.
Мужчина смотрит на Каору без всякого выражения.
Поднимает глаза на неоновую вывеску:
«Альфавиль».
Снова снимает перчатку, достаёт из кармана кожаный бумажник, отсчитывает семь тысяч иен тысячными купюрами и роняет их прямо к своим ногам.
Ветра нет. Купюры ровно ложатся на землю.
Мужчина снова надевает перчатку. Поднимает руку и смотрит на часы.
Каждое движение он совершает с неестественной медлительностью.
Он явно никуда не спешит.
Словно намеренно хочет заставить трёх женщин ощутить тяжесть одного лишь своего присутствия. Он может тратить на любое действие столько времени, сколько пожелает.
Всё это время двигатель мотоцикла продолжает низко рычать, будто беспокойное животное.
— Смелая ты, — говорит мужчина Каору.
— Спасибо, — отвечает Каору.
— Если вызовешь полицию, поблизости может случиться пожар.
На некоторое время воцаряется глубокое молчание.
Каору, скрестив руки на груди, не отводит взгляда от его лица.
Проститутка с изрезанным лицом тревожно переводит глаза с одного на другого, не понимая сути их разговора.
Наконец мужчина берёт шлем, надевает его, подзывает женщину жестом и усаживает сзади на мотоцикл.
Она обеими руками хватается за его куртку.
Обернувшись, смотрит на Мари и Каору.
Потом снова на Мари.
Кажется, ей хочется что-то сказать, но в конце концов она молчит.
Мужчина резко нажимает на педаль, прибавляет газу и уезжает. Рёв выхлопа тяжело прокатывается по ночным улицам.
Каору и Мари остаются стоять на месте.
Каору наклоняется и одну за другой подбирает тысячеиеновые купюры. Разворачивает их в одну сторону, складывает пачку пополам и убирает в карман.
Глубоко вздыхает и проводит ладонью по коротким светлым волосам.
— Ну и дела! — говорит она.