00:37
Комната Эри Асаи.
Ничего не изменилось.
Однако изображение мужчины на стуле стало крупнее, чем прежде. Теперь мы можем разглядеть его довольно хорошо. Сигнал всё ещё идёт с помехами: временами изображение дрожит, контуры изгибаются, чёткость падает, усиливается статический шум. Иногда на мгновение вклинивается совершенно посторонняя картинка. Но затем мешанина стихает, и прежнее изображение возвращается.
Эри Асаи по-прежнему крепко спит в кровати. Искусственное сияние телевизионного экрана отбрасывает на её профиль движущиеся тени, но сон её не нарушает.
На мужчине тёмно-коричневый деловой костюм. В своё время он, возможно, выглядел внушительно, но теперь явно изношен. На рукавах и спине прилипли пятна чего-то похожего на белую пыль. На ногах у мужчины чёрные туфли с круглыми носами, тоже перепачканные пылью. Кажется, прежде чем попасть в эту комнату, он прошёл через место, где пыль лежала глубокими слоями.
На нём обычная строгая рубашка и простой чёрный шерстяной галстук — и они выглядят такими же утомлёнными, как всё остальное. Волосы тронуты сединой. Нет, возможно, это просто чёрные волосы испачканы белой пылью. Как бы то ни было, давно уже никто не причёсывал их как следует.
И всё же, как ни странно, мужчина не производит впечатления неопрятного или оборванного. Он просто устал — глубоко, до предела измождён — после неизбежных обстоятельств, которые каким-то образом покрыли пылью и его самого, и весь его костюм.
Лица мы не видим.
Пока телевизионная камера показывает лишь его спину или части тела, кроме лица. То ли из-за угла падения света, то ли благодаря какой-то намеренной уловке, но лицо всегда оказывается в глубокой тени, недоступной нашему взгляду.
Мужчина не двигается.
Время от времени он делает долгий глубокий вдох, и его плечи медленно поднимаются и опускаются.
Он мог бы быть заложником, которого очень долго держали взаперти в одной комнате. Вокруг него словно витает затянувшееся чувство смирения. Не то чтобы он был привязан к стулу: мужчина просто сидит с прямой спиной, тихо дышит и неподвижно смотрит в одну точку перед собой.
По внешнему виду невозможно определить, сам ли он решил не двигаться или оказался в ситуации, которая не позволяет ему этого сделать.
Руки лежат на коленях.
Какое сейчас время — непонятно. Мы даже не можем определить, день там или ночь. Однако под светом рядов люминесцентных ламп комната залита ярким светом, как летним днём.
В конце концов камера обходит мужчину и показывает его спереди, но и это не помогает нам понять, кто он.
Загадка становится лишь глубже.
Всё лицо мужчины закрывает полупрозрачная маска.
Впрочем, возможно, «маска» — не совсем подходящее слово: она так плотно облегает лицо, что больше напоминает слой пищевой плёнки. Но, несмотря на свою тонкость, всё же исправно выполняет функцию маски.
Слабо поблёскивая в падающем на неё свете, она полностью скрывает черты и выражение лица мужчины. Всё, что нам остаётся, — лишь догадываться об общих очертаниях.
В маске нет отверстий ни для носа, ни для рта, ни для глаз, и всё же, похоже, она не мешает ему дышать, видеть или слышать. Возможно, материал обладает какой-то необычайной воздухопроницаемостью или проницаемостью вообще, но снаружи невозможно понять, из чего он изготовлен и какая технология использовалась.
В этой маске в равной мере присутствуют колдовство и практичность.
Она словно одновременно передана из глубокой древности вместе с тьмой и прислана назад из будущего вместе со светом.
Но по-настоящему жуткой маску делает другое.
Хотя она облегает лицо словно вторая кожа, мы не можем даже представить, о чём человек под ней думает — если вообще думает, — что чувствует и что намеревается сделать.
Его присутствие — к добру?
К худу?
Мысли у него ясные?
Или искажённые?
Маска должна скрывать его?
Или защищать?
Мы не знаем.
С лицом, закрытым этой безымянной, изготовленной с безупречной точностью маской, мужчина тихо сидит на стуле, попадая в объектив телевизионной камеры, — и тем самым создаётся некая ситуация.
Похоже, всё, что нам остаётся, — отложить суждения и принять эту ситуацию такой, какова она есть.
Назовём его Человеком без лица.
Теперь угол камеры зафиксирован.
Она показывает Человека без лица прямо спереди, чуть снизу.
В коричневом костюме он остаётся совершенно неподвижным и смотрит со своей стороны кинескопа сквозь стекло — на эту сторону.
Он находится по ту сторону и смотрит прямо в эту комнату, где находимся мы.
Конечно, глаза его скрыты загадочной блестящей маской, но мы почти физически ощущаем существование — тяжесть — его взгляда.
С непоколебимой решимостью он смотрит на что-то перед собой.
Судя по углу, под которым повёрнуто его лицо, он вполне может смотреть в сторону кровати Эри Асаи.
Мы очень осторожно прослеживаем эту предполагаемую линию взгляда.
Да.
Сомнений быть не может.
Невидимые глаза мужчины в маске устремлены на спящую Эри.
И наконец нас осеняет: именно этим он занимался всё это время.
Он способен видеть сюда.
Телевизионный экран служит окном в эту комнату.
Время от времени изображение мерцает, а затем восстанавливается. Статический шум тоже усиливается.
Он напоминает звуковую версию чьих-то мозговых волн, многократно усиленную.
Шум становится всё плотнее, достигает определённой точки, затем начинает слабеть и наконец совсем затихает.
А потом, будто передумав, возникает снова.
И всё повторяется.
Но взгляд Человека без лица ни разу не дрогнет.
Его сосредоточенность не нарушается.
Красивая девушка всё спит и спит на кровати.
Прямые чёрные волосы раскинулись по подушке, словно веер, наполненный глубоким смыслом.
Мягко сомкнутые губы.
Сердце и разум — на морском дне.
Всякий раз, когда мерцает экран телевизора, свет на её профиле колеблется, а тени пляшут, словно непостижимые сигналы.
Человек без лица сидит на простом деревянном стуле и молча смотрит на неё.
Его плечи едва заметно поднимаются и опускаются в такт дыханию, словно пустая лодка, покачивающаяся на мягких предрассветных волнах.
Больше в комнате ничто не движется.