04:09
Мари и Такахаси всё ещё сидят на качелях в безлюдном ночном парке.
Такахаси смотрит на неё в профиль. На лице написано: «Не понимаю».
Это продолжение их прежнего разговора.
— «Она не хочет просыпаться»?
Мари молчит.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.
Мари по-прежнему ничего не отвечает. Смотрит себе под ноги, словно не может решиться.
Она пока не готова говорить об этом.
— Может, немного пройдёмся? — предлагает Мари.
— Конечно. Прогуляемся. Ходить полезно. Иди медленно, пей побольше воды.
— Это ещё что значит?
— Мой жизненный девиз. «Иди медленно, пей побольше воды».
Мари смотрит на него.
Странный девиз.
Но ничего не комментирует и расспрашивать не начинает.
Слезает с качелей и идёт прочь.
Такахаси следует за ней.
Они выходят из парка и направляются туда, где улицы освещены ярче.
— Теперь обратно в «Скайларк»? — спрашивает Такахаси.
Мари качает головой.
— Кажется, мне уже надоело просто сидеть в семейных ресторанах и читать.
— Кажется, понимаю, — говорит Такахаси.
— Если можно, я бы вернулась в «Альфавиль».
— Я тебя провожу. Он как раз рядом с местом, где мы репетируем.
— Каору сказала, что я могу приходить когда захочу. Но вдруг я ей всё-таки помешаю?
Такахаси качает головой.
— Рот у неё грязный, зато слова она на ветер не бросает. Если сказала приходить когда хочешь, значит, приходи когда хочешь. Можешь понимать её буквально.
— Хорошо.
— К тому же сейчас у них всё равно делать особо нечего. Она будет рада, что ты заглянула.
— А ты вернёшься репетировать?
Такахаси смотрит на часы.
— Скорее всего, это моя последняя ночная репетиция. Так что выложусь как следует.
Они возвращаются в центр района.
Для такого времени прохожих почти нет.
Четыре утра.
Мёртвый час города.
На улице разбросано всё подряд: алюминиевые пивные банки, втоптанная в асфальт вечерняя газета, раздавленная картонная коробка, пластиковые бутылки, окурки.
Осколки заднего фонаря автомобиля.
Какой-то купон на скидку.
Рвота.
Большой грязный кот обнюхивает мусорный мешок, явно стараясь урвать свою долю для кошачьего племени прежде, чем за дело возьмутся крысы или рассвет приведёт свирепые стаи ворон.
Больше половины неоновых вывесок уже погасло, и от этого круглосуточный магазин, залитый светом, выделяется ещё сильнее.
Под дворники припаркованных машин насованы рекламные листовки.
С расположенной неподалёку магистрали непрерывно доносится тяжёлый грохот огромных грузовиков.
Для дальнобойщиков это лучшее время, чтобы покрывать большие расстояния: дороги пусты.
Мари низко надвинула бейсболку «Ред Сокс». Руки засунуты в карманы спортивной куртки.
Когда они идут рядом, разница в росте особенно бросается в глаза.
— Почему ты носишь бейсболку «Ред Сокс»? — спрашивает Такахаси.
— Кто-то подарил.
— Ты не болеешь за «Ред Сокс»?
— Я вообще ничего не знаю о бейсболе.
— Я тоже бейсболом не особенно интересуюсь, — говорит он. — Мне футбол больше нравится. Так вот, насчёт твоей сестры... мы же говорили раньше.
— Ага.
— Я не совсем понял. Ты сказала, что Эри Асаи не собирается просыпаться?
Мари поднимает на него взгляд.
— Извини, но я не хочу говорить об этом вот так, на ходу. Тема довольно деликатная.
— Понятно.
— Расскажи лучше о чём-нибудь другом.
— О чём?
— О чём угодно. О себе.
— О себе?
— Ага. Расскажи мне о себе.
Такахаси немного думает.
— Что-то ничего светлого в голову не приходит.
— Тогда расскажи что-нибудь мрачное.
— Моя мать умерла, когда мне было семь, — говорит он. — Рак груди. Обнаружили слишком поздно. От диагноза до смерти прошло всего три месяца. Вот так. Всё очень быстро распространилось, времени на нормальное лечение уже не оставалось. Отец всё это время сидел в тюрьме. Я же говорил.
Мари снова смотрит на Такахаси.
— Твоя мать умерла от рака груди, когда тебе было семь, а отец в это время был в тюрьме?
— Именно.
— И ты остался совсем один?
— Ага. Его арестовали за мошенничество и дали два года. Кажется, он организовал какую-то финансовую пирамиду или что-то в этом роде. Условным сроком отделаться не удалось: ущерб был большой, да ещё в прошлом его уже арестовывали, когда он состоял в организации студенческого движения. Его подозревали в том, что он собирал для неё деньги, хотя на самом деле он тут был ни при чём. Помню, мама однажды возила меня к нему на свидание в тюрьму. Там было ужасно холодно. Через полгода после того, как его посадили, у мамы нашли рак и сразу положили в больницу. Так я временно стал сиротой. Отец в тюрьме, мать в больнице.
— Кто тогда за тобой присматривал?
— Потом я узнал, что родня отца скинулась на лечение мамы и на мои расходы. Отец уже много лет с ними не общался, но бросить семилетнего ребёнка совсем одного они всё-таки не могли. Поэтому одна из моих тёток через день заходила ко мне — скорее из чувства долга, — а соседи по очереди помогали с бытовыми вещами: стирали, ходили за покупками, готовили. Мы тогда жили в старом рабочем районе, и, наверное, это меня спасло. Там ещё сохранилось понятие «соседство». Но в основном, думаю, я всё-таки был предоставлен самому себе. Готовил что-то простое, сам собирался в школу и всё такое. Правда, воспоминания об этом довольно смутные. Будто всё случилось не со мной, а с каким-то другим человеком где-то очень далеко.
— Когда отец вернулся?
— Кажется, месяца через три после маминой смерти. Учитывая обстоятельства, ему разрешили выйти досрочно. Конечно, я был счастлив, когда он вернулся домой. Я больше не был сиротой. Каким бы он ни был, всё-таки взрослый, большой, сильный мужчина. Теперь можно было немного расслабиться. Он пришёл в старом твидовом пальто. Я до сих пор помню, какая колючая была ткань и как от него пахло табаком.
Такахаси вынимает руку из кармана и несколько раз проводит ладонью по затылку.
— Но даже после того, как отец вернулся, по-настоящему спокойно мне так и не стало. Не знаю, как точнее объяснить... внутри ничего уже не вставало на место. Всё время оставалось странное ощущение, будто меня где-то обманули. Будто мой настоящий отец исчез навсегда, а вместо него, чтобы заполнить пустоту, прислали другого мужчину в его облике. Понимаешь, о чём я?
— Примерно.
Такахаси некоторое время молчит, прежде чем продолжить.
— В общем, тогда я чувствовал так: отец не имел права оставлять меня одного. Ни при каких обстоятельствах. Не имел права превращать меня в сироту посреди этого мира. Какая бы ни была причина, он не должен был попадать в тюрьму. Конечно, в семь лет я толком даже не понимал, что такое тюрьма. Мне же семь было. Но представлял её чем-то вроде огромного шкафа. Тёмного, страшного, зловещего. Отец не должен был уходить в такое место.
Такахаси прерывается.
Потом спрашивает:
— Твой отец когда-нибудь сидел в тюрьме?
Мари качает головой.
— Кажется, нет.
— Мать?
— Тоже, кажется, нет.
— Повезло. Будь благодарна, что этого никогда не было в твоей жизни.
Такахаси улыбается.
— Хотя, наверное, ты об этом даже не задумывалась.
— Никогда.
— Большинство людей не задумываются. А я — да.
Мари бросает на Такахаси короткий взгляд.
— После этого твой отец больше не попадал в тюрьму?
— Нет. С законом у него больше проблем не было. Хотя... может, и были. Если подумать, наверняка были. Просто он никогда не умел жить по идеально прямой линии. Но по крайней мере ничего настолько серьёзного, чтобы снова посадили, не случилось. Наверное, одного раза ему хватило. Или, может быть, по-своему он чувствовал какую-то ответственность перед умершей матерью и передо мной. В общем, стал вполне респектабельным бизнесменом. Хотя работал, правда, в довольно серой зоне. Его постоянно швыряло из крайности в крайность: то безумно богатый, то едва сводит концы с концами. Каждый день как американские горки. В какой-то момент у него был «Мерседес» с водителем, а потом наступало время, когда он даже велосипед мне купить не мог. Из одного дома мы вообще сбежали среди ночи. Мы нигде надолго не задерживались, поэтому мне приходилось менять школу примерно каждые полгода. Естественно, друзей я завести не мог. Так продолжалось почти до самой средней школы.
Такахаси снова засовывает руки в карманы пальто и качает головой, словно пытается прогнать тёмные воспоминания.
— Сейчас, правда, он более-менее угомонился. У него эта живучесть поколения бэби-бумеров. Ну знаешь, как Мик Джаггер теперь уже «сэр». Вот это поколение — цепляются за жизнь до последнего. Особенно в душу не заглядывает, зато уроки усваивает. Чем он сейчас занимается, я понятия не имею. Я не спрашиваю, он не рассказывает. Но за мою учёбу платит всегда вовремя. Иногда, если настроение хорошее, ещё и немного карманных денег подкинет. Некоторые вещи лучше не знать.
— Ты говорил, отец женился снова?
— Ага. Через четыре года после смерти мамы. Он не из тех сияющих героев, которые в одиночку растят ребёнка.
— И детей с новой женой у него не было?
— Нет. Только я. Может, поэтому она и растила меня как родного. Я ей за это очень благодарен. Так что проблема целиком во мне.
— Какая проблема?
Такахаси улыбается и смотрит на Мари.
— Однажды став сиротой, остаёшься сиротой до самой смерти. Мне постоянно снится один и тот же сон. Мне снова семь лет, и я опять сирота. Совсем один. Рядом ни одного взрослого, который мог бы обо мне позаботиться. Вечер, свет постепенно гаснет, и надвигается ночь. Всегда одно и то же. Во сне мне снова семь. Если такое программное обеспечение однажды заразилось, заменить его уже нельзя.
Мари молчит.
— Обычно я стараюсь обо всём этом не думать, — говорит Такахаси. — Нет смысла постоянно копаться в прошлом. Просто живёшь день за днём.
— Много ходи, воду пей медленно.
— Не так, — поправляет он. — Иди медленно, пей побольше воды.
— По-моему, без разницы.
Такахаси серьёзно задумывается.
— Хм. Возможно, ты права.
На этом разговор заканчивается.
Они дальше идут молча.
Белый пар вырывается изо рта.
Они поднимаются по тёмной лестнице и выходят прямо к отелю «Альфавиль».
Его кричаще-фиолетовый неон теперь кажется Мари почти по-домашнему знакомым.
У входа Такахаси останавливается и смотрит на неё прямо и непривычно серьёзно.
— Мне нужно кое в чём признаться.
— В чём?
— Я сейчас думаю ровно о том же, о чём и ты. Но сегодня никак. На мне несвежее бельё.
Мари с отвращением качает головой.
— Пожалуйста, больше никаких бессмысленных шуток. Они меня утомляют.
Такахаси смеётся.
— Зайду за тобой в шесть. Если хочешь, позавтракаем вместе. Тут неподалёку есть ресторан, где делают отличный омлет — горячий, пышный. Только скажи, с омлетами тоже какие-нибудь проблемы? Генетическая модификация, систематическая жестокость к животным, политическая некорректность?
Мари немного думает.
— Насчёт политики не знаю. Но если есть проблема с курицами, значит, наверное, и с яйцами тоже.
— Ну вот, — стонет Такахаси, морща лоб. — Со всем, что я люблю, обязательно что-нибудь не так.
— Но омлеты мне тоже нравятся.
— Тогда найдём компромисс, — говорит Такахаси. — Обещаю, омлеты там отличные.
Он машет ей рукой и направляется к месту репетиции.
Мари поправляет бейсболку и входит в отель.