Спать я не ложился, а на двор всё равно пошёл, потому что уговор есть уговор и потому что человеку, который всю ночь просидел на кровати, полезно к утру куда-нибудь дойти.
Маркус ждал у стойки с двумя деревяшками, как я ему велел.
Занятие вышло короткое и унизительное, и унизительным его сделал не Маркус.
Он поставил меня боком, показал, как держат ноги, и велел просто стоять. Ничего больше. Стоять с деревяшкой в опущенной руке, перенося вес с одной ноги на другую по счёту.
Я продержался, наверное, две сотни счётов.
К концу второй сотни правое колено начало ходить само по себе, а бок, который лекарь срастил позавчера, дал понять, что срастил он кость и ничего кроме кости. Я опустился на скамью и стал дышать так, чтобы не задеть внутри ничего лишнего.
«Хорошо», сказал Маркус.
Я посмотрел на него.
«Господин, я не льщу. Я эту стойку держал в ваши годы девяносто счётов и падал. Вы держали больше двухсот».
Он подумал и добавил:
«Правда, я в ваши годы уже год как в строю стоял».
Хорошее занятие. Ясное. За полчаса я узнал о своём теле больше, чем за пять дней в комнате, и всё узнанное было плохое.
Зато я узнал ещё кое-что, и вот оно стоило потраченного утра. Маркус, оказывается, умеет объяснять. Не хорошо, не складно, зато точно: он показывает, потом трогает рукой то место, которое стоит неправильно, потом молчит и ждёт. Так учат тех, кого нельзя переспросить.
Человек, который умеет учить немого, ценнее человека, который умеет драться.
В библиотеку я пришёл, когда солнце дошло до второго ряда шкафов.
Фест сидел на своём месте и что-то переписывал. Увидев меня, он отложил перо и потянулся за очками с той поспешностью, с какой хватаются за нужное дело после долгого безделья.
Я сел, придвинул бумагу и написал первую строку.
«Покажите вашу учётную книгу».
Он показал.
Книга была толстая и разграфлённая на четыре столбца. За сорок один год её исписали примерно на треть. Столбцы: число, название, кто читал, сколько времени. Последняя строка стояла свежая.
Я прочитал её дважды.
«Секреты магии, перевод с красноимперского. Наследник. От полудня до темноты».
Я подвинул книгу обратно и написал:
«Кто это прочтёт?»
«Раз в полугодие подаю сводку в дворцовую канцелярию», сказал Фест. «Сводка идёт в опись движения книг, состоящих на учёте».
«А оттуда?»
Он пожал плечами.
«Оттуда, надо думать, в ведомство. Всё идёт в ведомство».
Я дал ему ещё секунду и понял по лицу, что секунды хватило.
Люди старые, просидевшие всю жизнь на одном месте, соображают медленно, и это ничего не говорит об их уме. Они соображают медленно, потому что им сорок один год не приходилось. Фест снял очки, посмотрел на строку без них, надел обратно, и лицо у него сделалось серым и очень старым.
«Господин», сказал он. «Я написал, что наследник империи от полудня до темноты читал иностранную книгу о магии».
Я кивнул.
«Я такое писал двести раз. Про вельмож. Про послов однажды. Ни разу ничего не было».
Я снова кивнул, потому что и это была правда.
Тут надо кое-что пояснить, и я поясню коротко.
Я его не обманывал. Строка действительно была опасная, и опасна она была ровно тем, чем он сам сказал: не содержанием, а тем, что за шесть дней слово «наследник» встало во вторую бумагу, идущую наверх. Первая лежала в гарнизонной книге и уходила без меня. Я ничего не выдумал и ничего не преувеличил.
Я только выбрал, какое из лекарств ему предложить.
Лекарств было несколько, и все, кроме одного, никуда не годились. Вычеркнуть строку означало подделать учётную книгу, а за это в империи спрашивают строже, чем за саму строку. Сослаться на устное распоряжение наставницы означало втянуть Сельвию, и втянутая Сельвия немедленно занялась бы вопросом, откуда у её подопечного взялся вкус к иностранным книгам о магии.
Оставалось лекарство, о котором Фест должен был вспомнить сам, и я задал вопрос, после которого не вспомнить его было нельзя.
«Кому вы обязаны выдавать такие книги?»
Фест ответил сразу, потому что устав он знал наизусть.
«Книги о магии, состоящие на учёте, выдаются для занятий лицам с мерою второй и выше. Прочим по особому дозволению».
Я написал: «Значит, в вашей строке пустует графа».
Фест опять снял очки.
«Пустует», сказал он наконец.
Дальше он объяснил мне то, чего я не знал и знать не мог, и объяснял с удовольствием человека, у которого наконец спросили по его части.
Записи с пустой графой возвращают. Возвращённую бумагу читают второй раз, а во второй раз читает уже не переписчик, а тот, кто спрашивает, почему её вернули. Заполненная запись не возвращается никогда, и содержание заполненного никого не занимает.
Машине безразлично, какое там стоит число. Машине нужно, чтобы графа не пустовала.
Я подчеркнул слово «графа» дважды и написал: «Где берут меру?»
«В приходе. Соборный приход Равенны ведёт реестр мер. По требованию присылают выписку».
Тут мне следует признаться в ошибке, потому что всю ночь я строил расчёт на другом.
Я исходил из того, что копия лежит во дворце. Правило, на котором я держался сорок пять лет, звучит просто: ни одно ведомство не доверяет чужому хранилищу и держит у себя список всего, что его касается. Правило верное. К дворцу оно не относится.
«А во дворце этого нет?»
Фест посмотрел на меня почти с жалостью.
«Господин, реестр церковный. Церковь своих книг не отдаёт никому, и в том вся её сила. Государю тоже не отдаёт».
Я сидел и переваривал.
Я собирался сходить за собственной бумагой в соседнее крыло, как ходят в кладовую. Оказалось, что за ней надо отправлять требование через стену, в чужой дом, к людям, которых я не знаю. Способ, придуманный мною ночью, годился по устройству и был неверен в самом главном, а понял я это через полторы минуты после того, как начал его исполнять.
Отказаться было уже поздно, и, откровенно говоря, я и не хотел.
Дальше я делал вид, что помогаю ему составить требование, и в некотором смысле действительно помогал. Требование сочинял он. Слова в требовании подбирал я.
Мы написали, что дворцовая библиотека просит соборный приход прислать из реестра мер выписку о мере наследника, чтобы внести эту меру в учётную запись о выдаче книги, состоящей на учёте, согласно уставу.
Каждое слово тут правда.
И вся бумага целиком врёт, потому что человек, который её получит в приходе, прочтёт её так: во дворце наследнику дали книгу о магии, значит, во дворце решили, что ему пора заниматься магией, значит, спрашивают не они, а он.
Фест поставил свою подпись и печать библиотеки и вызвал служителя.
Я сидел и смотрел, как немолодой человек уносит из комнаты лист бумаги, и совершенно ничего при этом не чувствовал.
Отмечаю без гордости и без сожаления, просто как отмечают температуру. Единственный человек в этом доме, который был со мной честен, только что поставил свою подпись под моим делом, считая, что занимается своим. Он ничего не потерял и остался мне благодарен, и вот в этом и состоит вся работа: заканчивать так, чтобы благодарили. За сорок пять лет прежней жизни я проделывал подобное десятки раз и всегда потом что-нибудь чувствовал: раздражение, скуку, иногда короткое удовольствие.
Тут не было ничего.
Я подумал, что стоило бы этим обеспокоиться, и не обеспокоился тоже.
Пока требование ходило, я каждый день приходил в библиотеку и читал Блэквуда заново.
Читал я его теперь наоборот.
В первый раз я искал, что маги умеют, и нашёл, и был раздавлен. Во второй раз я взял перо, положил слева чистый лист и стал выписывать на него всякое место, где автор употреблял слова «не может», «невозможно», «до сих пор не удавалось» и «вопреки распространённому мнению».
К третьему вечеру на листе стояло девятнадцать строк.
Ни одна из них не была тайной. Всё это стояло в книге открыто, любой мог прочесть, и за сорок один год, по свидетельству Феста, никто не прочёл, потому что все читали в другую сторону.
Строку одиннадцатую я обвёл дважды.
Маг обязан видеть цель или точно знать, где она.
Я смотрел на эту фразу и думал о том, что человек, который стоит в темноте и не издаёт звука, для сильнейшего мага империи есть просто участок темноты.
Ничего сверх этого я в тот вечер не придумал. Придумывать было рано.
Зато в тот вечер я сел на кровать по причине, которой у меня не было с самого пробуждения. Я сел потому, что на сегодня закончил работу.
Плохо было другое.
Всякий раз, когда я вспоминал про отправленное требование, у меня делалось нехорошо под ложечкой, и я довольно быстро понял почему. За сорок пять лет я отправил, надо думать, тысячи бумаг, и ни одна из них не уходила туда, где я не знаю ни устройства, ни людей, ни правил. Лист ушёл в дом, о котором мне известно одно: там ведут книгу мер. Что там с ней делают, кто её читает, к кому попадает требование с непривычным словом, есть ли у них заведено о таком докладывать, я не знал совершенно.
Вернуть бумагу нельзя. Всякий, кто пробовал вернуть отправленное, знает, что попытка возврата стоит вдвое дороже отправления.
Оставалось ждать и не подавать виду, и второе далось мне легче первого.
На дворе за эти дни ничего не переменилось, кроме одного.
Сельвия перестала спрашивать, куда я хожу.
В первый день она спросила и получила записку в четыре слова, что я в библиотеке. Говорить вслух я при ней теперь мог, только двор для этого не годился. Во второй день она посмотрела на меня внимательно и промолчала. На третий день она прошла мимо, кивнув, и я поймал себя на том, что стою посреди двора и разбираю это движение по частям, как разбирал бы предложение в чужом договоре.
Наставница, четыре года строившая мою защиту из того, что обо мне не пишут бумаг и не говорят вслух, узнала, что её подопечный сидит в библиотеке над трудами о магии, и не сочла нужным даже спросить название.
Я тогда объяснил это себе тем, что она устала и что уговор её устраивает.
Объяснение было неверное, и правильное лежало на поверхности, и я не поднял его, потому что смотрел в другую сторону.
Бумага пришла на третий день, и первым тревожным в ней была скорость.
«Быстро», сказал Фест, вертя лист в руках. «Я на такие требования жду две недели. Один раз ждал два месяца».
Он положил лист на стол и придавил ладонью, как придавливают то, что может улететь.
«Три дня, господин».
Мы оба поняли одно и то же и оба промолчали.
Требование, в котором стоит слово «наследник», идёт по приходу не так, как требование, в котором стоит «библиотека». Кто-то в соборном приходе Равенны отложил своё дело, взял книгу мер, нашёл нужный лист и переписал его в тот же день. И этот кто-то теперь помнит, что переписывал.
Я взял лист.
Выписка оказалась печатным бланком, заполненным от руки.
Печатный. Отпечатанный где-то в мастерской, тысячами, для всех приходов империи, с прочерками под каждое слово. Такие же бланки заполняют сейчас на детей, родившихся на этой неделе, и заполняли шестнадцать лет назад на меня, и в тот же год ещё на два миллиона младенцев. И на Маркуса когда-то, и на служанку, которая носит мне еду, и на самого Феста.
Бумага в моих руках была свежая, трёхдневная.
«Списывают слово в слово и помету в помету», сказал Фест, глядя, как я её верчу. «Устав. Переписчик обязан повторить всё, что стоит в подлиннике, вплоть до черты. Иначе выписка не выписка».
Отсюда следует, что человек в соборном приходе три дня назад сидел и заново выводил на чистом листе чужие росчерки шестнадцатилетней давности, стараясь попасть в наклон.
Так я и получил своё прошлое: вручную перерисованным.
Сверху шла ссылка на свод реестровых палат в Цинерии: книга, лист, столбец. Ниже приход. Ниже день обряда, восьмой по рождении.
Отрок: Леонардо Август.
Отец: Тиберий Август.
Дальше строка «мать», и о ней я скажу отдельно.
Потом шёл жрец, совершавший обряд, потом свидетели.
Свидетелей было четверо, и я перечитал их дважды, потому что не узнал ни одного имени.
Шестнадцать лет назад четыре человека стояли в одной комнате и слушали, как объявляют вслух, чего я стою. Никто из них теперь во дворце не служит. Куда деваются такие люди, я узнавать не стал: в доме, где искусствовед предпочитает лагерю смерть и делает это сам, ответ на подобный вопрос обыкновенно скучен и однообразен.
Отца среди свидетелей не было.
Присутствие семьи при обряде обязательно, так сказал мне Фест, и устав он знает наизусть. Я подержал эту мысль на весу, посмотрел на неё и отложил, потому что в тот вечер у меня хватало и другого.
Потом печать и подпись.
А посередине, отдельной рамкой, стояло главное, и устроено оно было так.
В рамке было напечатано семь строк, одна под другой, столбиком, и каждая шла с номером, от нулевого до шестого.
Пустая. Тлеющая. Работная. Ратная. Разрывная. Осадная. Именная.
Шесть из них были перечёркнуты одной косой чертой каждая. Седьмая обведена.
Пустая. Мера нулевая.
Я сидел и смотрел на эту рамку, кажется, довольно долго.
Дело даже не в слове.
Слово я ждал. После двадцати страниц Блэквуда, после стены без щели, после четырёх суток, за которые я привык к мысли, что жила не растёт, ничего другого я там увидеть и не мог. Я шёл за подтверждением и получил подтверждение.
Дело в косых чертах.
Кто-то шестнадцать лет назад взял перо и шесть раз провёл им по бумаге. Шесть коротких движений кисти, примерно как ставят галочки в описи. Тлеющая, чирк. Работная, чирк. И так далее, сверху вниз, потому что человек, который заполняет такие бланки по десять штук в день, вычёркивает сверху вниз, не задумываясь, а обводит уже потом.
Вот на это я и смотрел.
Я много раз в прежней жизни сообщал людям, что они мне не нужны. Я делал это вежливо, поскольку грубость есть роскошь для тех, кому не приходится встречаться с людьми повторно. И всякий раз, глядя на лицо человека, которому только что закрыли дверь, я испытывал одно и то же нехитрое чувство: они ждали объяснения, а я не был обязан объяснять.
Мне объяснили. На печатном бланке. Шестью чирками пера.
А потом пришла мысль, до которой я додумался только сейчас, хотя додуматься следовало ещё во дворе на второй день.
Все они знали.
Сельвия, называвшая меня бездарным существом четыре года, употребляла слово не в сердцах. Гальба, полвека читающий людей с шести шагов, знал число задолго до того, как я вышел в ворота. Маркус знал. Гарнизонный писарь знал. Знала служанка, которая читает по слогам и носит мне поднос восьмой год, потому что объявляли вслух при свидетелях, а прислуга помнит такое лучше господ.
Восемь дней я расхаживал по этому дому, полагая, что играю с людьми, которые не видят моих карт.
Карты лежали на столе с восьмого дня моей жизни.
Открытыми.
И самое смешное во всём этом, самое унизительное, то, чего я не прощу себе ещё долго, состояло вот в чём: они не сочли нужным даже сказать мне об этом. Не из жалости. Не из деликатности. Просто человеку не сообщают того, что он знает с рождения, и никому в этом доме не пришло в голову, что наследник может не знать своей меры.
Меня не победили. Меня даже не заметили как противника.
Строка «мать» была вычеркнута.
Не пуста. Вычеркнута: поверх написанного шла ровная линия, проведённая по линейке, а на полях против неё стояла приписка мелким уставным почерком, ссылка на распоряжение с номером и годом.
Год стоял восемьсот девяносто пятый.
Церковь не вырезает листов и не переписывает книг. Церковь черкает и указывает основание, потому что для неё запись есть запись, а распоряжение светской власти есть всего лишь распоряжение светской власти, и запись переживёт распоряжение.
Я поднёс лист к окну.
Под чертой видно было немного. Верхние выносные буквы поднимались над линией, и я разобрал, что имя короткое, в две части, и что первая часть кончается высокой петлёй.
Больше ничего.
Строку вычеркнули так тщательно, что за восемь дней в этом доме я не услышал её ни разу. Ни от Сельвии, ни от служанки, ни от Гальбы. Ни на одном листе архива из тех, что я успел прочесть, а не прочёл я там одну стопку, перевязанную бечёвкой. Прежний Леонардо, писавший обо всём, о ней не написал ни слова, и вот это, пожалуй, страшнее всего прочего, потому что он-то её помнил. Ему было шесть лет.
Я стоял у окна с бумагой в поднятой руке и в первый раз с тех пор, как открыл глаза в этом теле, хотел чего-то, что нельзя ни рассчитать, ни выменять.
Потом я опустил руку.
Унести лист я не мог: он принадлежал учётному делу библиотеки, и пропажу заметили бы в тот же день. Прочитать вычеркнутое я не мог тоже. Спросить не мог тем более, потому что вопрос о собственной матери выдал бы меня быстрее вопроса о собственной мере.
Я положил бумагу перед Фестом и показал на графу.
«Вносите».
Он обмакнул перо, дописал в свою книгу нужные слова и присыпал песком.
Мера нулевая. Выдано по особому дозволению.
Графа перестала пустовать, и на этом дело Феста кончилось. Записи с заполненными графами не возвращают, а что стоит в графе, никто не читает.
Особым дозволением, если кому-нибудь придёт охота спросить, был я сам. Наследник пришёл и потребовал, а библиотекарь не тот человек, который отказывает наследнику. Довод бесспорный, и всякий, кому его предъявят, согласится не задумываясь и запомнит навсегда.
Старик спасён, и спасён по-настоящему. Я обошёлся дешевле.
Обратно наверх было два пролёта, и на втором я остановился отдышаться.
Итог дня, если считать честно, выглядел так.
Я узнал своё число и не приобрёл этим ничего, поскольку число оказалось ровно тем, которого я ждал с того вечера, когда прочёл про жилу.
Заплатил я чужой подписью и чужой печатью. Заплатил тем, что в соборном приходе Равенны легла бумага, где рядом стоят слова «наследник» и «магия», и остался человек, который эту бумагу помнит. Заплатил учётной записью, из которой всякий желающий узнает, что наследник империи лично требовал книгу о магии, и узнает это в тот день, когда захочет узнать что-нибудь про наследника империи.
Три подписи под моим именем за одно утро. У человека, которого четыре года берегли от того, чтобы он вообще где-нибудь стоял.
И приобрёл я одну строку, вычеркнутую по распоряжению, которого мне никогда не покажут.
Плохой размен. Я в прежней жизни увольнял за такие.
Я поднялся к себе, сел и просидел до темноты, и думать о вычеркнутой строке себе не позволил, потому что думать о ней было пока не о чем, а привычка думать о том, о чём нечего думать, губила людей умнее меня.
Вместо этого я достал лист с девятнадцатью строками и стал читать его заново.
Девятнадцать вещей, которых не может сильнейший человек империи.
Я, как выяснилось сегодня по печатному бланку, не могу ничего вообще.
Разница между нами, стало быть, составляет девятнадцать пунктов, и это меньше, чем я думал утром.