На торг я пошёл за числом и знал, за каким.
Нев к тому дню сидел, ел и требовал дела, и держать его в постели стало труднее, чем поить в жару. Доклад мой лежал ненаписанный. Соляное дело было кончено, и кончено оно было так, что писать в нём осталось одну строку, и ту я знал наизусть. Оставалось четыре недели до весенней воды, и деть их было некуда.
И оставался счёт, который я начал в декабре и бросил на середине.
Сорок отдано, тридцать один вернулся. Числа эти я взял на дальнем казённом дворе, записал и отложил, потому что не знал, куда их приложить. Девять человек в год с одного двора уходят из счёта, и графы возврата в имперском учёте нет, и стало быть, нет и убыли, и стало быть, нет и цены.
Цену можно взять только в одном месте на всю дельту.
* * *
Торг собирается дважды в неделю и стоит там же, где стоял в декабре, на широком настиле у второй протоки.
Шёл я туда четверть часа и по дороге отметил, что дорога эта мне знакома вся, до каждого перекошенного мостка. В декабре я считал повороты. Нынче я знал, где будет пахнуть жареным тестом и где настил проседает под ногою.
Ряды идут в прежнем порядке.
Вяленая рыба, верёвка и снасть, рис в мешках, рис россыпью, люди, снова снасть, горшки. Между рисом и людьми нет ни ограды, ни прохода, ни перемены в шуме, и в декабре это сбило меня сильнее всего прочего, а нынче я прошёл эти три шага и заметил, что прошёл их, только когда оказался в ряду.
В ряду стояли одиннадцать.
Я сосчитал их прежде, чем подумал считать, за одно движение глаз, и тут же разложил по тому, что видел.
Четверо взрослых в силе, из них двое с руками ныряльщика: плечи развёрнуты, спина выгнута иначе, перепонки целые. Двое лет по сорока, и один из этих двоих стоял, перенося вес на левую, и правое колено у него не разгибалось до конца. Женщина лет тридцати. Женщина лет сорока сидела на своём узле и не смотрела ни на кого. Трое подростков, и младшему из троих лет девять, и стоял он у ноги взрослого, и взрослый не был ему родня, потому что не держал его.
Дальше я сделал то, чего в декабре не умел.
Я назвал им цену, и, чтобы проверить себя, спросил продавца.
Был это тот самый, у которого в декабре сбили восемь монет, и меня он узнал, и оттого объяснял подробно и с удовольствием, как объясняют человеку, которому надеются продать.
«Этот, крайний, сколько?»
«Сто двадцать, господин. И недорого».
«Отчего недорого?»
«Руки смотрите. Перепонка целая на обеих, и не рваная, и не штопаная. Штопаную видно, она белая. За штопаную больше девяноста не берут, а работает она тот же срок».
Я спросил, отчего же тогда дешевле.
«Оттого что покупают глазом, господин», сказал продавец. «Хозяин на садок сам не ходит. Хозяин посылает приказчика, а приказчику после отвечать, отчего взял порченого. Он и берёт целого».
Так я получил первое, чего не знал.
Цена тут стоит на том, что приказчик сможет объяснить хозяину, а вовсе не на работе. Штопаная перепонка работает столько же и стоит на четверть меньше: четверть эту берут за чужой страх перед чужим выговором, и платит её тот, у кого рука была порвана.
Дальше я прошёл ряд и спросил обо всех, и он назвал цену на всех, и цены его сошлись с моими.
Весь ценник тут стоит на одном, на сроке. Тэх живёт сорок лет, редко сорок пять, и цена его падает обрывом, который приходится на тридцать пять. Проверенный ныряльщик идёт за триста двадцать, непроверенного берут за двести с небольшим, и половина проверки состоит в том, чтобы посмотреть, вернётся ли он со второго раза. Взрослый в силе на садки идёт сто двадцать. Тридцатилетняя женщина идёт за семьдесят, ибо на садках она станет вровень с мужчиной, а сверх того от неё бывают дети, и дети идут хозяину, только лет ей остаётся немного. За сорокалетнего с коленом дадут двадцать, и то не всякий возьмёт, а за сорокалетнюю пятнадцать, и за неё не возьмётся почти никто. Подростки идут дороже всех после ныряльщиков, по семидесяти и по восьмидесяти, и дороги они тем, что у них впереди лет двадцать пять. Девятилетний стоит тридцать, и платят их не за работу, а за то, что через шесть лет он будет стоить восемьдесят, и шесть лет его надо кормить, отсюда и тридцать: цена риска.
Весь ряд, одиннадцать голов, стоил около девятисот семидесяти монет.
Лошадь стоит двести.
Разложил я это за минуту и стоял с этим ещё минуту, и вторую минуту занимался не рядом, а собою.
В декабре я простоял тут два часа и не сосчитал ничего, хотя мог: голова считала и тогда, и считала бегло, а я её останавливал усилием и после записал, что впервые с пробуждения перестал считать. Нынче я не останавливал ничего. Числа пришли сами, легли ровно, разложились по столбцам, и никакого сопротивления внутри себя я не встретил вовсе. Отвращение осталось на месте: оно стояло где-то сбоку, никуда не делось и не помешало счёту ни на секунду.
Так я, оказывается, и привык: научился делать своё дело, глядя.
Непредвиденное вышло сразу.
Меня узнали.
В декабре я стоял тут в дорожном и без свиты, и на меня посмотрели дважды и забыли. Нынче за спиною у меня были торги в Остии, зима на промыслах и слух, который дошёл сюда прежде, чем я вернулся. Человек, который в декабре сбил восемь монет на тридцатилетней, нынче узнал меня и поклонился.
Через четверть часа я увидел, что торг вокруг меня идёт иначе.
Осмотр делали тише. В декабре осматривали громко: считали дыхание вслух до тридцати восьми, поворачивали, разводили пальцы против света, чтобы видеть перепонки. Нынче при мне двое покупателей осмотрели быстро и не поворачивая, и один сказал «хватит» на середине, а второй и вовсе обошёлся тем, что взял человека за плечо и отпустил. Цены мне называли не те: я спросил про сорокалетнего с коленом и получил двадцать пять, что на пять выше настоящей, а через минуту услышал, как тому же человеку назвали пятнадцать.
Сорокалетнюю при мне не предлагали вовсе.
Её узел сдвинули на полшага назад, за спину стоящих. Сдвинул продавец, не глядя на меня и не говоря ей ни слова, как убирают со стола лишнее, когда в дом вошёл гость.
* * *
Я простоял в ряду полтора часа и все полтора часа делал торгу лучше. При мне не кричали и не толкали. При мне мальчишку девяти лет не поставили на ящик, чтобы виднее был рост, хотя ящик стоял тут же и в декабре им пользовались дважды. Завтра я сюда не приду, торг соберётся в четверг, и ящик поставят, и поставят его без всякого умысла, просто оттого, что так виднее рост.
Из этого следует одна вещь, и она мне не нравится. Всякий раз, когда я где-нибудь стою, место это на час делается лучше себя, и прибавка мерится тем, насколько люди в нём боятся. Страх работает чище всякого распоряжения, исполняется быстрее и не стоит казне ни монеты. Я пользовался им в Остии четыре дня подряд и был собою доволен, ибо там он поднял задатки. Тут он сдвинул чужой узел на полшага назад.
Орудие одно и то же.
* * *
Приказчик откупного дома пришёл к третьему часу и пришёл не один.
Их было трое, и вёл их человек лет тридцати пяти, которого я прежде не видел, и держался он приказчиком, которому дали денег и срок.
Взяли они четверых: двоих в силе, тридцатилетнюю и одного подростка.
Торговались коротко и не сбивали. Взяли по цене, а за женщину дали сверх на пять монет, не споря, и продавец от неожиданности даже не обрадовался, а посмотрел на них внимательно.
Я сосчитал и получил около четырёхсот.
Приказчик меня узнал и подошёл сам, чего мог бы не делать.
Поклонился и стоял, ожидая, стану ли я говорить, и я стал.
«Рано берёте».
«Рано, господин».
«Зимой купленного четыре месяца кормить даром».
«Четыре с половиной», сказал он и этим меня поправил, и поправил верно, и поправил, не заметив, что поправляет.
Я спросил, отчего же берут.
Он подумал, решая, сколько тут можно сказать, и решил, надо думать, что всё это и так в откупном листе.
«В листе новая мера, господин. Со второго года сдавать по ней. Ту же соль той же рукой не выберешь».
«Сколько рук надо прибавить?»
«Считали седьмую долю. По всем дворам выходит около сорока голов». Он посмотрел на настил. «В мае за них дадут по сто сорок. Нынче по сто двадцать».
Он поклонился и пошёл к своим, и я остался стоять.
Сорок голов по двадцати монет разницы дают восемьсот монет выигрыша, и выигрыш этот приказчик выговорил себе тем, что вышел на торг в феврале, и он же его, надо думать, и предложил, и получил от хозяина похвалу.
Дом покупает людей в феврале, чего прежде не делал.
Покупают их обыкновенно в конце весны, перед тем как ставить на садки, и покупают ближе к воде, и всякий приказчик это знает, ибо зимой купленного надо четыре месяца кормить даром.
Раньше срока покупают то, что после подорожает.
Дороже будет оттого, что в откупном листе, подписанном в Остии двенадцать дней назад, стоит новая мера корзины, и со второго года по ней придётся сдавать. Сдавать по ней той же рукою нельзя: руки надо прибавить. Дом это сосчитал раньше меня и, надо думать, в тот же вечер, и пошёл на торг первым, покуда прочие считают.
Строку про корзину в лист внёс дом.
Внёс он её по моему слову, переданному через приказчика на пристани, и я тогда сказал себе, что отдаю находку тому, кто может её записать.
Четыреста монет, отданные нынче на этом настиле, вышли из моей строки первыми, двенадцать дней спустя.
Я записал это и после долго смотрел на запись.
Строка моя верна. Корзину надо поправить, и держава должна считать соль тем, что можно предъявить и поверить. Всё, что я о ней думал в ту ночь у Вибия, я думаю и теперь.
И четверо стоят на настиле, и завтра их сведут вниз по протоке, и дальше они будут работать на седьмую долю больше, чем работали бы, и работать это они станут не оттого, что кто-нибудь их об этом спросил.
Цепь тут короткая и вся на виду. Я нашёл. Я сказал. Дом записал. Дом посчитал. Дом купил.
Ни одного лишнего звена.
* * *
Потом я увидел то, чего не понял тогда и не понял после.
К ряду подошёл тэх.
Был он лет тридцати, промысловый, в рабочем, и шёл он не так, как ходят по торгу покупатели, и не так, как ходят посланные. Плечи у него были ныряльщицкие. На левом предплечье стоял обруч, и номер на нём я успел разглядеть не весь.
Он остановился у сорокалетней, которую при мне убрали за спины.
И встал рядом.
Стоял он минут пять и не говорил ни слова.
Женщина подняла голову и посмотрела на него и опустила обратно. Больше между ними не произошло ничего. Продавец на них посмотрел и отвернулся, и по тому, как он отвернулся, я понял, что он их обоих знает и что ждёт он не их.
Через четверть часа пришёл имперский.
Немолодой, в суконном, с сумкой, и я сперва решил, что это ещё один покупатель, а после увидел, что тэх подошёл к нему первым.
Сделка ничем не отличалась от прочих на этом настиле.
Имперский осмотрел женщину и осмотрел быстро, потому что смотреть было нечего. Спросил цену. Продавец сказал тридцать. Имперский сказал двадцать. Сошлись на двадцати четырёх.
Считал он на ладони, вслух, и я слышал.
Тэх стоял в двух шагах и в торг не вмешался ни звуком.
Деньги дал он.
Отсчитал он их из кошелька, который вынул из-за пазухи, и отсчитывал медленно, и считал мелкой монетой, и монет было много.
Двадцать четыре монеты мелочью есть горсть.
Отдал он их имперскому в руки, а имперский переложил и отдал продавцу, и вот эта передача из рук в руки заняла секунды три, и в эти три секунды деньги были имперского.
Так оно и должно быть.
Тэх имущества не имеет и иметь не может. Имущество не покупает имущества. Деньги, которые он копил, юридически не его, и всякий, кто их у него отнял бы, не украл бы ничего, ибо у вещи ничего нельзя украсть.
Чтобы купить, ему нужен человек с росписью, и человек этот у него был.
С имперским я заговорил, когда тэх отошёл, и заговорил прямо.
Он не смутился нисколько.
«Ремесло, господин. Небольшое».
«Часто?»
«Раз десять в год. Бывает пятнадцать».
Я спросил, что он с этого берёт.
«Две монеты с покупки. Когда три, если бумага сложная».
«За что две монеты?»
«За имя, господин», сказал он. «Подписываю я. Ежели с бумагой после что не так, спросят с меня, а не с него. С него и спросить нельзя: с чего спросишь».
Дальше я задал вопрос, который считал главным, и ошибся.
Спросил я, на кого пишут купленную.
«На хозяина его».
«Не на вас?»
Тут он посмотрел на меня, будто я сказал забавное.
«Куда мне, господин. Мне её кормить нечем. Пишут на хозяина, хозяин её на двор и берёт».
«И хозяин согласен».
«А отчего бы нет».
Я стоял с этим минуты две и складывал заново.
Хозяин получает работника даром. Кормить он его станет, и на корм уйдёт монета, но человек на садках за пять лет отработает корм и сверх того, и всякий хозяин знает это лучше меня. Денег за покупку хозяин не платит. Платит их тот, кто копил их годами и у кого по закону нет ничего, ибо он сам числится чужим имуществом. Я посчитал прежде и получил, что покупка убыточна, и посчитал неверно: убыточна она ровно для одного человека из троих, в ней участвовавших, и человек этот единственный, у кого спросить забыли, потому что вещь спрашивать не о чем.
Оттого хозяева и терпят, что у промысловых есть своя монета.
Монета эта возвращается к ним, и возвращается вместе с человеком.
После пришёл тот, с наковаленкой.
Ходит он по торгу целый день и на перемену владельца приходит в три минуты. Поставил треногу, сел на корточки, взял женщину за левую руку выше запястья и положил её на наковаленку. Помощник придержал руку, и придержал не оттого, что она вырвется, а оттого, что рука сама дёргается от удара. Старый номер он забил плоским бойком в девять ударов, и бронза разошлась и заплыла, и на очищенное место он поставил новый, пунсоном, знак за знаком, сверяясь с бумажкой, которую подал ему имперский. Заняло всё меньше двух минут, и за эти две минуты никто из стоявших вокруг не посмотрел в ту сторону дважды.
Номер я увидел, когда она опустила руку.
Пять знаков, свежих, светлых на потемневшей бронзе.
Те же пять знаков стояли на руке у тэха, который стоял в двух шагах и смотрел, как это делают, и не отвернулся ни разу.
* * *
Досчитал я по дороге домой и досчитывал долго, потому что счёт не сходился ни в одну сторону.
За женщину сорока лет отдали двадцать четыре монеты при цене в пятнадцать. На садках она отработает года три, и то если зимы будут мягкие, ибо в сорок лет тэх уже стар, а сорок пять предел. Шесть монет в месяц содержания при трёх годах дают двести шестнадцать, стало быть, покупатель вложит в неё двести сорок и возьмёт три года работы, которая на этом же настиле стоит вчетверо дешевле. Покупка убыточна, и убыточна грубо, и приказчик откупного дома, стоявший тут часом раньше, такой не сделал бы никогда и не смог бы объяснить её хозяину ни одним словом.
Её купил не приказчик.
Двадцать четыре монеты промысловый тэх собирает не быстро.
Своё ему идёт с перевоза, и идёт мелкой монетой, и я видел, чем платят на пароме: две монеты с человека, монета с поклажи. Из этих двух ему достаётся не всё, ибо большая часть идёт владельцу, а на его долю приходится надбавка за руки.
Сколько именно ему остаётся, я не знаю и спрашивать не стал бы.
Зато я знаю, что двадцать четыре монеты мелочью есть горсть, что собирается она годами и что за эти годы человек не купил себе ничего: ни сапог, ни ножа лучше прежнего, ни лишнего куска.
Купить свободу нельзя: закон не знает такой сделки, ибо вещь не выкупают, вещь передают. Он купил перемену владельца. Он купил, чтобы на её руке стоял тот же номер, что на его, и чтобы жили они на одном дворе.
Тут я и остановился, и остановился на мостках, посреди дороги.
Я простоял над этой сделкой три четверти часа. Я сосчитал цену, сосчитал содержание, сосчитал срок работы, сосчитал убыток и сосчитал, сколько лет собирают такую горсть.
Ни разу за три четверти часа я не подумал о том, кто она ему.
Мать, тётка, сестра матери, женщина, поднявшая его вместо матери. У них счёт родства идёт по материнской стороне и держится вслух, я это знаю с барки, и я даже знаю, отчего они говорят это громко.
Знать я это знаю.
Считал я цену за голову.
* * *
Домой я пришёл к вечеру и сел за то число, за которым шёл.
Сорок отдано, тридцать один вернулся. Девять человек в год с одного двора.
Взрослый в силе стоит на торгу сто двадцать. Девять на сто двадцать дают тысячу восемьдесят монет, то есть пять весов серебра с лишком, и это с одного двора за одно лето. Казённых дворов в низовьях тринадцать.
Семьдесят весов серебра в год.
Сравнить это мне было не с чем, и я сперва решил, что сравнить не с чем вовсе.
Цены на соль в монетах я не знаю. Соль тут считают весом, а не деньгами, и в накладной стоят весы, и в книге ссыпки корзины, и монета в соляном деле проходит один раз.
Проходит она на торгах, задатком.
Дом отдал за откуп пятьсот весов серебра на три года, то есть сто шестьдесят семь в год, и это всё, что казна берёт с низовой соли деньгами. Прочее она берёт солью, и соль эту ест сама.
Семьдесят против ста шестидесяти семи.
Людьми на собственных дворах казна теряет без малого половину того, что берёт с этой соли деньгами, и теряет всякий год, и теряла двадцать лет.
Я проверил счёт трижды, потому что не поверил, и трижды вышло то же.
Держава ищет недостачу в том, что можно взвесить, и находит её, и правит, и правит толково. То, чего она недосчитывается людьми, в деньгах больше, стоит третий десяток лет и не ищется вовсе.
Ищут там, где есть графа. Соль лежит в накладной, накладную читает приёмщик, и приёмщик за неё отвечает, и оттого всякая соляная недостача рано или поздно кому-нибудь бросается в глаза. Отданные стоят в разнарядке на входе и нигде на выходе, графы возврата не заведено, отвечать за них не поручено никому, и по бумаге никакой недостачи не происходит вовсе, и искать нечего, и искать никто не идёт.
Число моё верно. Употребить его нельзя.
Написать «человек стоит сто двадцать» про приписанных к казне я не могу в имперской бумаге ни одной строкой, ибо приписанный не имущество, и цены у него нет, и всякий, кто напишет ему цену, напишет о себе.
Гальба зашёл за чем-то своим и застал меня над этими листами.
Посмотрел, ничего не спросил и постоял.
«Скверный день, господин?»
Я сказал, что день рабочий.
«Оно так и бывает», сказал Гальба и ушёл.
* * *
Ночью я перечёл всё, что написал за день, и нашёл в записях одно место, которого не помнил.
Между ценою на подростков и ценою на девятилетнего у меня стояла строка не из счёта.
«Двадцать четыре монеты мелочью есть горсть».
Строку эту я, надо думать, вписал стоя, на ходу, и вписал не подумав, потому что она не идёт ни к чему из того, что я в тот день считал, и ни в один столбец её не поставишь.
Вычёркивать я её не стал.