Третья ступень не далась и на восемнадцатый день.
Она требует поворота корпуса, а корпус у меня поворачивается через левый бок, и левый бок с этим не согласен. Я сделал четыре попытки. На четвёртой Сельвия сказала «довольно» раньше, чем я успел выпрямиться, и вот это было плохо, потому что обычно она даёт довести движение до конца, каким бы оно ни вышло.
Потом она отошла к окну и заговорила о другом.
«Сорок три», сказала Сельвия.
Я ждал продолжения.
«Маркус говорит, палку ты держишь сорок три счёта, и он тобой доволен, потому что начинали с двадцати. Двадцать седьмого тебе стоять три часа».
О том, что она разговаривает с Маркусом, я узнал в эту самую минуту и убрал на потом.
«Простою», сказал я.
Голос к вечеру садится, и вышло тише, чем я хотел.
«Простоишь ты среди двух сотен человек».
Она вернулась от окна и остановилась у стола.
«Четыре года я держала тебя в комнате и была права. Теперь мне велено вести тебя к двум сотням, и если ты в первый час сядешь, объяснять это буду я».
Дальше она сказала то, ради чего, я думаю, и завела весь разговор.
«Сегодня пойдёшь со мной за стену».
Довод её я разобрал и признал хорошим.
Опыт толпы у меня есть, и опыт негодный. На дворе в первое утро стояли шестьдесят человек, все шестьдесят смотрели на меня, и я этим распоряжался, потому что был там один и был там главный. Двадцать седьмого я буду один из двухсот. Разглядывать меня станут боком, между делом, вперемешку с чужими разговорами, и никакого дела у меня три часа подряд не будет.
Тело такие вещи считает само и раньше головы: сохнет горло, дрожат колени, темнеет по краям зрения. Проверять это впервые при двух сотнях я не согласен.
Значит, надо постоять среди людей прежде, чем встанешь среди двух сотен.
Вопрос был в том, где такую толпу взять.
Рынок не годится: там ходят, толкаются и глазеют по сторонам, а мне нужны люди, которые стоят. В храм мне ходу нет, и причину я знаю с позавчерашнего дня: наследник и жрец при встрече делают вид, что друг друга нет, и заведено это не мной. Двор отпадает сам собой, там уже стояли.
«Пойдём на собрание», сказала Сельвия. «Народная группа, вечерняя перекличка. Час стоят на месте, никто не двигается, никто ни на кого не смотрит».
Она подумала.
«Самая безопасная толпа в империи».
Я спросил, как она собирается меня вывести.
«Никак», сказала Сельвия. «Никак я тебя не вывожу. Ты не выходил».
Бумаги на выход не составили никакой.
Я отметил это на месте и отмечал потом ещё дважды, потому что на неё это не походило совершенно.
Женщина, четыре года выстраивавшая вокруг меня отсутствие всяких записей, ведёт наследника престола за городскую стену без наряда, без отметки и без единой строки. Наряд идёт через дворцовую канцелярию. Всё, что идёт через дворцовую канцелярию, ложится потом на чей-нибудь стол и лежит там ровно столько, сколько нужно тому, чей это стол.
Прогулка через служебные ворота не идёт никуда.
Отсюда следовало, что риск она сочла и сочла верно. Бумага о том, что наследник выходил в город, опаснее самого выхода. Бумагу предъявят когда угодно и кому угодно. Выход надо ещё застать.
Одевали меня из прачечной.
Некрашеная рубаха, штаны, дешёвые башмаки, всё чужого размера и всё пахнет чужой стиркой. Ворот я застегнул сам, прежде чем мне напомнили. Сельвия посмотрела на застёгнутый ворот и ничего не сказала, и я не понял, хорошо это или плохо.
Пошли в тот час, когда из прачечной идут возы, и пошли следом за возами, отстав шагов на двадцать.
У служебных ворот караульный поглядел на Сельвию, увидел белую тесьму на плече и открыл, не спросив ничего. На меня он не поглядел вовсе.
Про эту тесьму она сказала мне сама и сказала точно: по ней её пропускают везде. Я тогда выслушал и записал в свойства человека. Свойство оказалось ключом, ключ работал у меня на глазах, и держал его не я.
За воротами я встал.
Не от чувств. Там, где кончается ограда, земля идёт вниз, и первые тридцать шагов надо держать себя на спуске, а держать себя на спуске я разучился. Сельвия сбавила шаг без единого слова и потом всю дорогу шла на полшага впереди и чуть слева, так что я всё время имел перед глазами, куда ставить ногу.
Ходить здесь оказалось ремеслом, и владела им она.
Она знала, какой стороной улицы идти, чтобы не попасть под желоба. Знала, где мостовая разбита. Дважды поправила меня, и оба раза не голосом. В первый просто взяла на полшага правее, и я взял следом. Во второй придержала за рукав, и мимо нас прошли трое в тёмном, и я до сих пор не знаю, кто они были.
За семнадцать дней я привык считать, что понимаю в том доме больше всех.
Оказалось, что понимаю я в доме, а на улице я ребёнок, которого ведут.
Первое, что я узнал о городе, было простое и неприятное.
Меня никто не узнаёт.
Я шёл по столице империи, где лицо моего отца висит на каждом присутственном здании, насчитал шесть таких зданий за дорогу и на седьмом бросил считать. Мимо меня прошло, по грубому счёту, сотни полторы человек. Ни один не задержал на мне глаз.
Лица наследника нет нигде. Ни на стене, ни на монете, ни в лавке. Четыреста тысяч человек живут в городе, где им ежедневно показывают одно лицо, и второго они не видели никогда.
Выгоду я записал сразу.
Про изнанку сообразил только на обратном пути. Человека, которого никто не знает в лицо, никто и не подберёт. Всё, чем я обзавёлся за семнадцать дней, лежит внутри дворцовой ограды и работает только внутри неё, а за воротами я подросток в чужих башмаках, и упади я тут, меня оттащат к стене, чтобы не мешал возам.
Второе было про запах и про звук. Про то и другое говорить не стану, потому что описывать, чем пахнет бедный город, занятие бессмысленное и давно проделанное лучше меня.
Скажу про третье.
Город считает.
На каждом углу, где сходятся две улицы, вкопан столб, на столбе доска, на доске числа. У третьего столба я остановился и прочёл всё до подписи. Дворов наличных столько-то. Душ столько-то. Из них податных столько-то. Недоимка за прошлый срок столько-то. Дата снизу, печать сбоку.
Верхнюю строку подтирали. Она была написана свежее прочих и другой рукой.
Сельвия постояла рядом, дала дочитать и пошла дальше, и я двинулся следом.
Ниже, там, где улица выходит к воде, стояли баржи, и от барж к длинным сараям шла цепь людей с мешками, и у сходней сидел человек с доской. Он не считал на глаз. Он отмечал каждый мешок по одному, и цепь двигалась ровно с той скоростью, с какой он успевал.
В мешках было зерно. Часть его шла в сараи, а часть грузили на паром, и паром тянули на тот берег.
На том берегу за своей отдельной стеной лежали длинные приземистые здания под одинаковыми кровлями.
Их я видел в первый же день из окна и тогда же отметил, что охраняют их лучше всего в городе. Что в них, я не знал и не гадал. Теперь мне это привезли на пароме и объяснили без единого слова.
Хлеб.
Самое охраняемое место в столице есть хлебный склад, и охраняют его лучше, чем ограду, у которой стоял караульный, пропустивший меня по чужой тесьме. Тот, кто ставил эту стену, знал про свой народ ровно одну вещь и знал её правильно.
А выросла столица здесь потому, что ниже слияния река судоходна для больших барж, а выше нет. Всякий груз перегружают на этом месте, и всякий груз на этом месте пересчитывают, и делают это дольше, чем существует нынешняя династия. Считать тут выучились раньше, чем править. Выучившись править, стали править тем же способом, каким считали, потому что другого способа под рукой не имелось.
На повороте я поднял голову и увидел лицо.
То самое, из окна: во всю глухую стену, светловолосое, с ровным пробором, размером с дом. Из окна мне показалось, что смотрит оно поверх прохожих, куда-то вдаль, и я тогда счёл это приёмом живописца.
С улицы стало видно, куда именно вдаль.
Оно смотрит через реку и через крыши на дворцовый холм. Отец мой велел написать себя так, чтобы смотреть на собственный дом, и всякий, кто идёт этой улицей с рынка, идёт под этим взглядом и в ту же сторону, куда глядит он сам.
Слов на стене нет ни одного.
Квартал нам достался ближний, первый под холмом, и выбран он был не за близость.
«Их кличут первыми», сказала Сельвия. «Тут перекличка раньше всех в городе».
Я спросил почему.
«Счёт идёт снизу вверх. Пока не сойдётся в нижних кварталах, верхние сводить нечего. К ночи всё должно лечь в Палате одним числом».
Слова «снизу вверх» я читал накануне ночью, на полях чужого черновика, и означали они там совсем другое. Совпадение и есть совпадение. Но следующие шагов сорок я думал не о квартале.
Квартал оказался хороший. Белый камень, ровные кровли, чистая мостовая, ставни выкрашены в один цвет. Из книг я знал, что жить в самой Равенне позволено почти исключительно основному слою, и до этой минуты числил такое сведение по разряду сведений.
Тут я увидел, что оно означает на местности.
Означало оно очень аккуратную улицу, где все двери одного цвета, все окна одной высоты, а перед каждым домом подметено. Подметено сегодня и, судя по времени, за час до собрания.
Собирались во дворе между четырьмя домами.
Пришло десятка четыре. Встали в три ряда, без давки и без разговоров, и встали не куда попало. У каждого своё место, и места держатся годами: двое опоздавших протискивались не в первый попавшийся просвет, а именно в свой, и им дали пройти, не оборачиваясь.
Мы с Сельвией стали в углу у стены, там, где положено стоять приезжим.
На меня опять не посмотрел никто.
Староста вышел с доской.
Лет пятидесяти, в синей тунике основного слоя, обыкновенный и усталый, со связкой ключей на поясе. Связка была большая. Ключ от каждой двери в квартале, потому что староста имеет право войти в любую и не обязан говорить зачем.
Сперва он прочёл объявление из Палаты.
Объявляли о будущей переписи дара. Сроков не назначали, о днях обещали известить особо, дворам предписывали держать наготове всех наличных душ, включая малолетних и лежачих. Читал староста ровно, не поднимая головы. Никто его не слушал, и он знал, что никто не слушает, и всё равно дочитал до подписи, потому что прочтённое надо отметить прочтённым.
Я успел подумать, что меня это никак не касается. Мера у меня снята и записана, и записана нулём.
Потом он спросил, есть ли к объявлению слово.
Слово нашлось немедленно.
Из второго ряда вышел человек лет тридцати, поблагодарил за разъяснение, сказал, что распоряжение понятно и своевременно, что двор его выставит всех до единого и в любой назначенный день, и вернулся на место. Говорил громко, стоял прямо, смотрел на старосту.
Староста записал его имя и перешёл к перекличке.
Я проводил этого человека глазами и заметил про него одну вещь.
Он сказал ровным счётом ничего. Ни сведения, ни числа, ни срока, ни единого обязательства, за которое можно взяться. Вышел, произвёл шум, сел. Его записали выступившим, и на этом всё кончилось, а стоит он тут, судя по месту в ряду, много лет.
За много лет на него не посмотрел ни один человек.
Перекличку староста повёл по дворам.
Называл двор, называл при нём число, и двор отвечал за своё число сам, а имя звучало только там, где число не сошлось. Двадцать шесть дворов он прошёл за полчаса и назвал за это время одиннадцать имён. Каждое имя ответило «здесь» из своего ряда, и на том дело кончилось.
Я стоял и разбирал устройство, потому что устройство разбирать интереснее, чем лица.
Счёт идёт дворами, и голов тут не считает никто. Выгода очевидна: двадцать шесть счётов вместо полутора сотен, полчаса вместо половины дня, и один усталый человек справляется там, где иначе понадобилась бы канцелярия. Расплачивается за такую простоту двор, потому что за одного отвечают все, кто в нём живёт.
Отсюда следовало другое, и вот это я записал себе как главное за вечер.
Здесь никто не проверяет, что за человек стоит в ряду.
Проверяют, стоит ли он. Ошибку в числе видят в тот же вечер. Всё, что помещается внутри правильного числа, не видит никто и никогда.
К этому времени я стоял уже сорок минут, и сзади кто-то переступил и задел меня плечом, вполсилы и без умысла. Левый бок отозвался так, что я потерял строку мысли и потом искал её заново. Двести человек, три часа. Я прибавил себе к списку ещё и это.
Потом староста перевернул доску и сказал, что разбирают сегодня Аттика.
Аттик вышел вперёд. Лет сорока, широкий, руки каменщика, туника синяя, как у всех. Держался он спокойно, как держится человек, делающий это не в первый раз.
Дело было такое.
У жены его есть брат. Брата перевели с семьёй в другой квартал по месту новой службы, перевели одиннадцать дней назад, а бумага о выбытии из здешнего списка до сих пор не пришла. Брат числится тут. Брат живёт там.
Значит, каждый вечер двор Аттика недосчитывается одного.
«Двадцать шестой двор», сказал староста, не отрываясь от доски. «Одиннадцатый вечер число не сходится».
«Не сходится», сказал Аттик.
«Что предпринял?»
«Ходил в Палату. Три раза. Сказали, придёт».
«Не пришла».
«Не пришла».
Староста записал.
Потом он спросил, понимает ли Аттик, что при неоконченной поверке весь двор идёт с пометой, и Аттик сказал, что понимает. Потом спросил, кто из соседей подтвердит выбытие, и подтвердить встали двое, и старосту это вполне устроило, и он записал и это.
Соврать Аттику было бы легко. Довольно сказать «все здесь», число сойдётся, вечер кончится, и разбирать станут кого-нибудь другого.
Соврать ему было нельзя, и честность тут ни при чём. Двор отвечает целиком, группа отвечает за двор, и, вскройся ложь через год при поверке, понижение пошло бы на все двадцать шесть дворов улицы. Оттого на Аттика смотрели все и смотрели внимательно, и ни один не смотрел зло.
Донести тут значит уберечь собственных детей. Устроено так нарочно, и устроено хорошо.
Никто не кричал. Никто никого ни в чём не обвинил. Всё было проделано ровно, по порядку, и заняло минут семь.
Под конец староста поднял голову и сказал не по доске, а от себя:
«Я твоего брата двенадцать лет знаю. Мне бы твоё слово, я бы вычеркнул».
«Знаю», сказал Аттик.
«Моя книга должна сойтись с ихней. Не сойдётся у меня, спросят с меня. Завтра выйдешь опять».
«Выйду».
И Аттик вернулся в свой ряд, на своё место, и достоял до конца, как стоял вчера и как будет стоять завтра, пока в другом квартале другой человек не подпишет лист, который не нужен никому, кроме двадцати шести дворов этой улицы.
Обратно шли скоро, потому что смеркалось, а по её тесьме в городе ночевать нельзя.
Шёл я тяжело. Восемнадцатый день, левый бок к вечеру всегда хуже, а тут набралось часа три на ногах да ещё подъём в гору. Последнюю четверть пути я занимался исключительно тем, чтобы дойти. Сельвия сбавила шаг и вида не подала, и я ей за это был благодарен и не сказал.
Думал я всю дорогу об одном.
За семнадцать дней я выучил в том доме три правила и порядочно собой гордился. Что пустую графу возвращают, а заполненную не читают. Что описку в итоге не ловит никто. Что поклоном объявляют расстояние.
Все три я держал за дворцовые.
Сегодня выяснилось, что дворец тут ни при чём.
Страна расчерчена на клетки, клетки сведены в числа, числа к вечеру сходятся или не сходятся, и весь труд четырёхсот тысяч человек в этом городе положен на то, чтобы к вечеру сошлось. Хорошо тут значит сошлось. Второго значения у слова давно не осталось.
Отсюда происходит и всё прочее, включая моего отца.
Он правит бумагой по нужде. Иначе четыреста тысяч человек не считаются, а несосчитанные люди в такой стране означают конец на третий год, и он знает это лучше меня. Чем такой порядок обходится Аттику, он не знает. Узнав, вернее всего, не переменил бы ничего.
Про Аттика я думать себе запретил и запретил дважды.
Человек, за одиннадцать дней обращённый в недостачу, есть самое обыкновенное, что производит эта страна. Она произведёт ещё десять тысяч таких, пока я поднимусь к воротам. Расстраиваться из-за одного значит не понимать порядка величин.
Помочь ему я не могу.
Мне это не нужно.
Я его не знаю и через неделю забуду, как его зовут.
И я, кажется, уже придумал, как это делается, и придумал по дороге, сам того не заметив.
Бумага о выбытии не приходит не оттого, что кто-то зол. Она не приходит оттого, что человеку, который её подписывает, за подпись не платят, а за ошибку в ней спрашивают, и потому выгоднее не подписать вовсе. Значит, надо, чтобы за неподписанное с него спросили раньше и больнее, чем за подписанное. Значит, нужна вторая бумага, из другого ведомства, с вопросом, отчего задержано. Приходить она должна не сверху, а сбоку, потому что сверху отвечают отпиской, а сбоку приходится отвечать по существу.
Я поймал себя на этом уже под самой аркой, оборвал и обозлился.
Мне через три дня стоять три часа перед двумя сотнями человек. Я не умею кланяться, говорю шёпотом, у меня не до конца сросся бок, и нет ни одного человека в мире, которому я мог бы приказать хоть что-нибудь.
А я иду в гору в чужих башмаках и вывожу порядок действий по выправлению бумаги на незнакомого каменщика.
У ворот караульный опять поглядел на тесьму и опять не поглядел на меня.
Сельвия пропустила меня вперёд и сказала в спину, ровно, не понижая голоса:
«Двадцать седьмого будет то же самое. Только там будут смотреть».