Проснулся я оттого, что сообразил во сне.
Лечится это одной строкой в откупном листе, и я записал так ещё на дворе у Вибия и был собою доволен. Строку я выправил трижды, подобрал слова, вычистил лишнее и лёг спать. А среди ночи голова моя, которая работает и тогда, когда её не просят, довела мысль до конца.
Откупной лист пишут на торгах.
Срок нынешнего листа кончается. Новый пишут при заключении, и пишут его один раз, и после ставят задаток, и после этого лист не трогают три года.
Строка моя годится в него только сегодня.
Я сел на постели в темноте и сидел, надо думать, с минуту, разбирая, есть ли тут ошибка. Ошибки не было. Есть бумага, которую пишут раз в три года, и я закончил счёт за сутки до того, как её напишут, и радовался этому как удаче, покуда не сосчитал, что удача моя имеет срок.
* * *
Гальбу я поднял до света.
Нев собрал за четверть часа, потому что собирать было нечего. Писаря я взял, а Одиннадцатого оставил, и оставил после короткого соображения: в Остии он мне без надобности, а в Остии на него смотрят иначе, чем в дельте.
Лодочника нашли за двойную цену и нашли не сразу.
Шли мы вверх, и шли скверно. Вода после дождей стояла высокая и шла быстро, и против неё лодка ползла, и гребли посменно, и я тоже сидел на весле, и сидел я на нём дурно, и через час мне сказали пересесть. Пересаживаться было унизительно, и я пересел, и от этого дело пошло быстрее.
Остия открылась мачтами, как открылась в первый раз.
Города я не узнал и узнал себя.
В первый раз я считал тут мачты, дивился запаху и радовался месту, где всякая вещь имеет цену и цену говорят вслух. Радость эту я даже записал, с одобрением.
Нынче я смотрел на шесть складов подряд. Соль в них лежит та, которую выбрали за лето на садках, и выбрали её руками, которые пришлют по разнарядке, и разнарядку эту пишут в наместничьем доме люди, которые садка не видели. Я знаю, сколько корзин на человека за лето. Я знаю, что корзин этих два рода, и какой из них мельче, и на сколько. Я знаю, сколько выходит на весы и сколько не выходит, и знаю, в какую графу падает разница.
Смотреть на порт с этим в голове оказалось много скучнее, чем без этого.
* * *
Торги идут в откупной палате. Стоит она на камне, а камня под ногами я не чувствовал с той недели, что провёл в Остии по дороге вниз.
Устроено там просто, и простота его меня успокоила.
Зал длинный, скамьи в четыре ряда, помост в две ступени, на помосте стол и при нём трое: объявляющий, письмоводитель и человек с книгой задатков. На стене доска, на доске мелом писаны откупы нынешнего года по порядку слушания. Порядок этот я переписал себе первым делом.
Соль низовий стояла двадцать вторым.
Двадцать второй слушают на четвёртый день, и я, вбежавший в эту палату с тем, что опоздал, узнал, что впереди у меня трое суток, и стоял с этим известием как дурак.
Спросил, отчего соль так поздно.
Письмоводитель объяснил мне это охотно, ибо объяснять очевидное любят везде.
Малые откупы слушают первыми: рыбные ловли, городские меры, перевозы на притоках, свечное при палатах. Задатки по ним малые, и торгуются по ним быстро. Большие ставят в конец нарочно.
«Отчего нарочно?»
«А чтобы всякий знал, сколько у соседа осталось, господин».
Он показал на человека с книгой задатков, и дальше объяснил уже подробно, и подробность эта стоила всех трёх дней моего сидения. Задаток вносят тут же, при объявлении, и вносят полностью либо ставят поручителя, и книга задатков открыта для чтения всякому, кто в этот день торгуется. К четвёртому дню всякий в зале знает, сколько денег связано у всякого другого, и знает не по слухам, а по строке, писанной при нём. Кто взял три малых откупа, тот на большой уже не пойдёт, ибо нечем, и все видят, что нечем, и никто не станет против него надбавлять зря. Порядок на доске раздевает зал догола, и раздевает по одному в день.
«Стало быть, порядок на доске есть орудие».
«Порядок на доске есть порядок, господин», сказал письмоводитель. «Он так стоит лет двадцать».
Я поблагодарил и отметил себе, что человек, двадцать лет работающий внутри орудия, называет его порядком и не лжёт.
* * *
Три дня я сидел в зале и слушал чужие торги.
Сидел я на четвёртой скамье, у стены, и первые полчаса первого дня был занят тем, что разбирал устройство, а после занялся тем, чего не предвидел вовсе.
На меня смотрели.
Смотрели коротко, как проверяют, на месте ли вещь. Всякий входящий находил меня глазами в первую минуту. Всякий торгующийся перед тем, как назвать число, оборачивался, и оборачивался не на объявляющего.
К середине второго дня я перестал притворяться, что не замечаю.
* * *
Вечером я спросил Гальбу, потому что больше было некого.
Сидел он у дверей отведённого нам дома и чистил что-то своё, и чистил он это всякий вечер, и что именно, я так и не разобрал ни разу.
«Меня в зале разглядывают».
«Разглядывают».
«С чего бы. Я там ничего не делаю и ни слова не сказал».
Гальба отложил тряпицу.
«Оттого и разглядывают, господин».
Я попросил объяснить, и он объяснил скучным голосом: дело это он видел много раз.
«Кабы вы говорили, они бы слушали слова. Слова можно разобрать. А вы сидите. Сидящего разбирать нечем, и всякий разбирает сам с собою, и всякий думает своё».
«И что они думают?»
«Что вы знаете, господин».
«Я знаю».
«То-то и оно, что знаете», сказал Гальба. «Только им довольно было бы, если б и не знали».
* * *
Считать я начал на третий день, потому что считать было проще, чем сидеть.
Взял малые откупы за нынешний год и выписал задатки. Взял у письмоводителя книгу прошлых торгов, трёхлетней давности, и выписал задатки по тем же откупам.
Рыбные ловли низовий: было сорок весов серебра, стало сорок четыре.
Перевоз на второй протоке: было двенадцать, стало четырнадцать с половиной.
Городская мера: было девять, стало одиннадцать.
Соляные бочки: было шесть, стало семь с третью.
Выходило везде от одной десятой до одной пятой сверх прежнего, и выходило это ровно, по всем четырём, и ровности такой в живом деле не бывает.
Я перебрал причины и перебирал их полдня.
Урожай соли за три года не вырос. Рыбы не прибавилось. Цены в Остии я знаю по хлебным сводкам и по откупным выпискам, и цены стоят. Людей в низовьях не прибавилось, а если и прибавилось, то по разнарядке, и это не богатство, а обязанность. Монета не портилась сорок четыре года. Война не грозит, и о войне в зале не говорили ни разу.
Причина была одна, и сидела она на четвёртой скамье у стены.
Человек торгуется за откуп на соль и на рыбу. Человек знает, что всю зиму по промыслам ходил наследник и считал, и что ходил он не для виду, потому что видели его и на дальних протоках, и в приёмной палате, и на кулачном дворе, куда наследникам ходить не положено. Человек не знает, что наследник насчитал, и узнать не может, ибо доклада нет и не будет до весны. Человек не знает даже, доложит ли наследник вовсе и кому. И человек, который завтра положит на стол четыре сотни весов серебра на три года вперёд, не станет ставить этих денег против неизвестного числа.
И тогда человек кладёт сверх своей цены столько, сколько стоит неизвестность.
Неизвестность моя стоила казне от одной десятой до одной пятой уже на третий день, и за эти три дня никто не произнёс её вслух ни разу.
* * *
Ночью я разобрал поручение заново и разобрал его наконец верно.
В галерее мне дали шесть фраз и одно слово: посмотреть. Слоёв я тогда насчитал три и третьим поставил, что зимою промысел не работает и смотреть посылают на людей. Разобрал и остался доволен собою, и тут же записал, что довольство есть верный знак разбора, конченного раньше времени.
Знак был верен.
Отец не посылал меня искать недобор. Искать недобор можно было послать откупное ведомство, и оно третий год этим и занято, и толку с него столько же.
Отец послал меня быть увиденным на промыслах перед торгами.
Всякий день, какой я провёл в лодке, на садках, в приёмной палате и над чужими книгами, работал слухом, и слух этот дошёл до Остии много раньше меня и стоил того, чего стоит неизвестность, помноженная на три года. К тому часу, когда я вбежал в откупную палату со своим драгоценным знанием про корзину, знание это уже принесло казне четыре веса серебра на рыбных ловлях и два с половиной на перевозе, и принесло их без единой моей строки. Принесло бы оно столько же, если бы я всю зиму просидел на лавке в отведённом мне доме и не нашёл ничего вовсе, и разницы в книге задатков не было бы никакой.
Я сидел с этим счётом до утра.
Обиды не было, и я её поискал, потому что ждал её найти. Обижается тот, кого употребили не по назначению. Меня употребили в точности по назначению, и назначение это я разобрал сам, за месяц до конца, и разобрал неверно, оттого что мне было приятнее считать себя дознавателем, чем вывеской. Приятность эта обошлась мне в четыре месяца, в одного человека, просидевшего двенадцать часов в мокром тростнике, и в некоторое количество самоуважения, которого у меня и без того немного.
Оскорбительно, что работа моя была настоящей и была лишней, и обе половины верны разом, и выбрать из них одну нельзя.
* * *
Сатия я нашёл ещё на третий день у пристаней.
Стоял он у сходни с двумя приказчиками и считал бочки, и на мне задержался взглядом на секунду дольше, чем следует. В Остии он был в другом платье и выглядел на десять лет моложе, чем на садках.
Поклонился как положено и ждал.
Я сказал ему три фразы, и говорил я их так, как говорят о погоде, и стояли мы на виду у всей пристани, и это я выбрал нарочно.
Первая: у вас на дворах корзины двух родов, свои и дворовые казённые.
Вторая: возьмите одну и другую и взвесьте обе, с солью, при своём человеке.
Третья: после делайте, что хотите.
Сатий не переспросил.
Он постоял секунды три, глядя мимо меня на воду, и я видел, как быстро в человеке идёт счёт.
«Взвесим нынче, господин».
Я кивнул и пошёл.
Он окликнул меня через два шага, чего приказчику делать не положено ни при каких обстоятельствах, и окликнул тихо.
«Господин. А вам от этого что?»
Вопрос был правильный, и правильнее его в тот день мне никто не задал. Я обернулся и ответил ему правду, потому что придумывать было долго, а правда тут стоила дешевле выдумки.
«Мне надо, чтобы это написали в лист. Написать в лист может тот, кто лист подписывает».
* * *
Больше я с ним не говорил ни разу, и ни с кем из дома не говорил вовсе.
Дом сидел в зале первым рядом, слева, и было их четверо, и кто из них кто, я не спрашивал, и мне не сказали. Один был стар и не поворачивал головы. Один был лет сорока, полный, с лицом человека, который спит по четыре часа третий месяц. Двое молчали.
Клеймо с двумя буквами стояло на их бумагах, и бумаги эти носил мальчишка лет двенадцати, и носил он их бегом.
На меня они не посмотрели ни разу за четыре дня, и это было единственное во всём зале обращение, которого я не понял сразу.
* * *
Соль низовий объявили на четвёртый день, после полудня.
Объявляющий читал долго и читал скучно, и в чтении этом стояло всё: срок три года, границы промысла, число садков казённых и откупных, обязательство сдать в казну столько-то весов в год, доля убыли в пути семь на сто, порядок приёмки, порядок задатка, ответственность имуществом при недоборе.
Потом он прочёл второе.
Перевоз в низовьях объявляли отдельным листом и отдельным задатком, и объявляли его следом, и в зале это вызвало движение, которого я не понял, покуда не посмотрел на первый ряд слева.
Полный человек лет сорока перестал смотреть в бумагу.
Понял я это через минуту, и понял сразу целиком.
Три года назад соль и перевоз стояли в одном листе. Нынче их развели. Ведомство никого не обвиняло и ничего не объясняло: оно просто разложило один лист на два, и всякий в зале сообразил, что теперь их можно взять по отдельности и разными руками.
Барж в дельте девять, и семь из них дома, а две гарнизонные и ходят под порох. Дом возит соль свою и казённую. Отними у дома перевоз, и соляной откуп его стоит вдвое дешевле, потому что возить он станет чужими баржами и по чужой цене.
Ведомство подняло цену.
И тут я понял ещё одно, и от этого мне сделалось нехорошо: поднять её таким образом можно было только в тот год, когда у дома три года недобора за спиной и наследник на четвёртой скамье.
За перевоз торговались двое, и торговались всерьёз.
Второй был остийский дом с клеймом в три буквы. Людей у него сидело двое, оба молодые, и говорили они между собою вполголоса и быстро, и один всякий раз считал на дощечке прежде, чем другой открывал рот.
Объявляющий начал от прежнего задатка.
«Перевоз низовий. Четырнадцать весов серебра».
«Шестнадцать», сказал молодой.
Полный человек в первом ряду слева поднял два пальца и не поднял головы.
«Восемнадцать», прочёл объявляющий.
«Двадцать».
«Двадцать один».
«Двадцать два».
Тут дом в первом ряду помолчал секунд пять, и в эти пять секунд в зале стало слышно, как пишет письмоводитель.
«Двадцать четыре с половиной», сказал полный.
Молодой посмотрел на своего с дощечкой. Тот покачал головою коротко, вниз и вверх один раз, и на том перевоз кончился.
Дом взял его на десять с половиной весов дороже прежнего и взял, надо думать, дороже, чем перевоз того стоит.
За соль не торговался никто.
«Соляной откуп низовий. Задаток прежний, четыреста весов серебра. Кто более?»
Молчание.
«Кто более?»
Молчание.
«Кто более?»
Тут поднялся тот из четверых, который был стар и за четыре дня не повернул головы ни разу, и назвал число сам, и назвал его прежде, чем третье молчание успело кончиться.
«Пятьсот».
Объявляющий переспросил. Старик повторил.
Я сидел и разбирал, зачем человек надбавляет сто весов, когда против него не идёт никто, и разобрал не сразу.
Против дома, у которого семь барж из девяти и третий срок подряд на этих промыслах, идти в той палате не собирался никто и не собирался с самого начала. Второй дом за перевоз и торговался затем, чтобы дом заплатил за него дороже, и получил за это, вероятно, что-нибудь особо и не в зале.
А сто весов сверх были за то, чтобы ведомство не вздумало на будущий срок развести листы и дальше, и чтобы в бумагах этого года против имени дома стояло не «взял по прежней цене», а число, которого не стыдно. Дом покупал себе три спокойных года, и покупал он их у людей, которые эти три года ему и назначат.
Дальше пошли условия, и на условиях я подобрался.
Читали их с листа, и читал письмоводитель, и первые четыре были обыкновенные: сроки сдачи, порядок отметок приёмной палаты, замена судовщика, ответственность за порчу казённого имущества при перевозке.
Пятое условие было внесено по прошению держателя и внесено в тот же день.
«Мера корзины при ссыпке и при погрузке полагается единой на все промыслы низовий, казённые и откупные. Образец меры хранится при приёмной палате низовий наравне с гирями и поверяется в те же сроки. Плетение по образцу».
Я слушал и держал лицо, и держать его было нетрудно, потому что первое, что я почувствовал, было не торжество.
Шестое условие читали следом, и пятое внесли ради него.
«Обязательство по сдаче на первый год срока исчисляется по прежней мере, а по новой мере вступает со второго года».
Объявляющий спросил, есть ли возражения у казённой стороны.
Возражений не было, и не было их справедливо. Дом просил того же, что всякий попросил бы на его месте: переменили меру посреди дела, и дом не виноват в том, что старая была дурна, и требовать с него по новой мере в тот же год значило бы требовать сверх уговора.
Условие приняли единогласно и в четыре минуты.
* * *
Я досидел до конца и вышел на воздух, и разобрал то, что сделал, и разобрал по строкам, потому что иначе не умею.
Корзину поправят. Держава станет считать соль тем, что можно предъявить и поверить, и поверять его станут в те же сроки, что и гири, и через три года на всех промыслах низовий будет лежать одна плетёная вещь вместо двух. Казна со второго года получит своё, и семь на сто, три года падавшие в графу убыли, оттуда наконец выпадут. Дом получил год на то, чтобы перестроить плетение и не разориться, и год этот честный, и просил он его открыто, при всём зале, и дал его ему не я.
Разнарядку на казённые дворы пишут в наместничьем доме.
Разнарядка не знает ни про первый год срока, ни про второй. Она пишется от того, сколько дворы обязаны дать, и обязаны они дать то же, что обязаны были, и выбрать это теперь придётся правильной корзиной.
Стало быть, послабление на первый год получил тот, кто просил.
Тот, кто не просил, получит семь на сто работы сверху и получит её с мая.
Я стоял на камне у откупной палаты и считал, сколько человек стоит за этой долей, и сосчитать не мог, потому что число это стоит в разнарядке, а разнарядки я так и не дочитал.
Зато я мог сосчитать другое.
За четыре дня в этом зале казна взяла сверх прежнего на рыбных ловлях, на перевозах, на мерах, на бочках и на соли. Взяла она это оттого, что я всю зиму ходил по садкам, и оттого, что никто не знал, что я там нашёл. Ни одна из этих монет не пришла от корзины. Они пришли от слуха.
А корзина, которую я нашёл по-настоящему, своими руками, при пяти свидетелях и на подписанном листе, дала казне семь на сто соли со второго года и дала её из людей.
Работа моя стоила казне денег постольку, поскольку её видели.
И стоила она людям соли постольку, поскольку она удалась.
* * *
Вечером я сел писать домой и не написал ничего.
Доклада с меня ждут к весне, и он будет, и в нём будет строка про меру корзины, и строку эту я поставлю, потому что она верна. Верное надо писать. Иначе всё остальное не имеет смысла, и я это знаю с тех пор, как первый раз взял в руки чужую хлебную сводку.
Только писать надо будет и то, что в лист её внёс не я.
Внёс её держатель откупа, по своему прошению, в свой лист, ради своей выгоды. Так оно и было, и так и запишут, и запишут верно. Через три года, когда кто-нибудь станет разбирать, отчего в низовьях сошёлся счёт, он прочтёт в откупном листе имя дома и число задатка, и не найдёт там ни моего имени, ни двух корзин у стены сарая, ни листа, подписанного пятерыми, ни человека, просидевшего двенадцать часов в мокром тростнике за тем, чтобы принести мне число, которое я после не употребил никуда.
Верно. Так и надо.
Я сидел над пустой бумагой, и мне было неприятно, чему я немало удивился: прежде за мною такого не водилось.
* * *
Наутро мы пошли назад, и назад шли вдвое быстрее, потому что вниз.
Нев всю дорогу спал на мешках и просыпался, только когда лодку разворачивало.
Ночью он проснулся по-настоящему и сказал, что ему холодно, и сказал это, стыдясь, как стыдятся в четырнадцать лет. Я потрогал ему лоб.
Лоб был горячий.