***
Я не умела говорить такие вещи, как «Ты в порядке?», когда кому-то было больно, или «Не переживай из-за этого», когда кто-то ошибался.
Я плохо умею быть доброй к людям. Я вообще плохо чувствую чужие эмоции, а даже если чувствую — не знаю, что на это сказать. В голову приходит только одно: «Я не знаю, что делать». Все называли меня «холодным человеком», и, наверное, так оно и есть.
Я не находила нужных слов, поэтому молчала и становилась невидимой. Если я не говорю — это всё равно что меня нет.
***
Я поняла, что со мной что-то не так, когда училась во втором классе.
Одна из двух моих близких подруг тогда плакала на репетиции драмкружка — какой-то мальчик над ней посмеялся. Она сидела на краю спортзала и плакала. Когда за три минуты до начала пятого урока плач не прекратился, я оставила подругу и вернулась в класс. Я не хотела опаздывать, а когда подруга сказала мне уходить, я решила так и сделать. Другая подруга почему-то осталась.
В класс они в конце концов вернулись где-то к концу пятого урока. Учительница, которая, похоже, знала, что произошло, не стала ругать подруг за опоздание. Тогда она посмотрела на меня суровым взглядом, но я не поняла, что он значил.
После уроков меня вызвали в учительскую и говорили что-то про «сострадание», но я мало что помню. Помню только, что осознала — я странная.
Если меня ругают за ошибку, я должна честно её осознать и постараться не повторять. Но пока я не пойму, почему это было ошибкой, я не смогу это исправить.
То есть — я бы опоздала на урок. И она сказала мне уходить.
После этого мы втроём шли домой вместе, и мы оставались близкими подругами, пока я не перешла в другую среднюю школу, но это грызущее чувство не проходило. После переезда я перестала с ними общаться совсем. Я думала, они наверняка поняли, какая я странная, и держались подальше.
Общение — это трудно. Отшвырнуть его вот так — самое эффективное успокоительное для психики. Я странный ребёнок. Ребёнок-дьявол, который не умеет сказать доброе слово.
После изоляции в средней школе я поступила в префектуральную старшую школу. Я думала, что, как обычно, окажусь в изоляции — так же, как в средней, — и правда: сразу после зачисления я ни с кем не разговаривала и просто не сводила глаз с романа в руках в самом конце класса.
Через несколько дней после церемонии поступления ко мне, одинокой, обратилась девочка по имени Сэрина.
— Рин-тян такая милая.
Девочка с длинными, красиво завитыми волосами сказала это звонким голосом, заглядывая мне в лицо из угла класса.
Потом она ткнула меня в плечо тонким пальцем — удивившись, что я застыла, как статуя, — и простодушно улыбнулась: «Давай обедать вместе».
С этого момента я начала проводить время с Сэриной и Миу, лучшей подругой Сэрины ещё со средней школы, и моя изолированная жизнь на время закончилась.
Поначалу я часто говорила бестактные вещи и не чувствовала атмосферу, создавая проблемы им обеим. И всё же они никогда не отстранялись от меня внезапно — только смеялись и называли меня «немного странной». Поэтому я старалась стать нормальным человеком, пока «странная» не превратилась в «чудную».
Я училась у них социальным навыкам. Например, говорить «Ты в порядке?», когда подруге грустно, или хвалить чью-то вещь: «Какая милая». Я смотрела, как Сэрина и Миу делают то, что любая обычная старшеклассница должна уметь естественно, и пыталась им подражать. К лету первого года старшей школы я чувствовала, что уже довольно близко подошла к тому, чтобы быть нормальным человеком.
Оглядываясь назад — было весело. Мы ходили в караоке после школы, фотографировались в фотокабине. Даже групповые звонки перед сном, хоть и мучительные, мне, наверное, были нужны — эти типичные старшеклассничьи переживания.
Но сколько бы друзей я ни заводила и как бы сильно ни притворялась нормальной, то, что было внутри меня, никогда бы не изменилось.
Сэрина и Миу постепенно понимали, что я странный человек. Думаю, они терпели меня целый год. Я благодарна, что они были настолько добры, чтобы дружить с таким монстром, как я.
Не думаю, что был какой-то особый повод. Просто чувство неловкости, несоответствия, копившееся медленно, в конце концов взорвалось. Это как сахар, растворяющийся в воде: но в какой-то момент он насытился и перестал растворяться.
— Рин, ты не понимаешь чувств людей, да? — холодно сказала Сэрина, и глаза её наполнились слезами.
«А, я всё испортила», — подумала я про себя. Это был момент, когда наши отношения были непоправимо испорчены, и пути назад уже не было.
— Рин-тян, ты не добрая, — сказала мне подруга в начальной школе.
— Ёрунаги-сан, ты холодный человек, — сказал мне учитель в средней школе.
Если хотите, чтобы я поняла, — скажите. Если не скажете, я не смогу вас понять. Даже самые добрые люди не умеют точно читать чужие чувства, так что говорить должны вы сами, не будьте такими избалованными.
Когда я ела обед в одиночестве, мальчики из компании Сэрины начали надо мной подшучивать. Они принялись отпускать глупые шутки. Сэрина смеялась надо мной, которая ничего не отвечала: «Да прекрати ты».
Мне не было грустно от одиночества. Это была моя вина — я бесчувственно ранила Сэрину, и именно мне изначально и нужно было остаться одной. Но всё же я хотела хотя бы тихого уединения.
―Неужели я была настолько ужасным человеком, что должна была через это пройти?
Я задавала себе этот вопрос снова и снова, в пустоту. Если ранить её было грехом, а то, что она ранила меня, — наказанием, то равнялась ли моя рана её ране? Неужели я ранила её настолько сильно?
Пока я этого не пойму, я не могу позволить себе держать зло на Сэрину.
Я не Кайто. Поэтому, как бы мне ни было больно, я не могу убить того, кто причинил мне зло. Мне никто не поможет, и нет никакого Масаки, который взял бы меня за руку и сказал: «Пойдём куда-нибудь далеко».
Так что мне не оставалось ничего, кроме как покончить с этим самой. И я выбрала прогуливать школу.
Я удалила контакты всех в школе, удалила свой аккаунт в Instagram и игнорировала звонки классного руководителя Гото.
По утрам я просыпалась в полумраке комнаты, весь день набивала мозг фильмами и романами, а когда меня накрывало невыносимое чувство пустоты — писала романы.
И когда я уже собиралась бросить школу, я встретила Хикару.
Стал бы он моим Масаки?
Вывел бы он меня из этой тьмы?
***
Дождь всё падал, не ослабевая.
На сельской автобусной остановке — особенно у моря, где вокруг ничего нет, — автобусы ходят раз в два-три часа. К счастью, у остановки, куда должен был прийти наш автобус, над скамейкой была крыша, так что мы укрылись от дождя и ждали последний автобус, который должен был прийти через час.
Некоторое время мы молчали. Шум дождя казался необычно громким, усиливая пустоту тишины. Впервые мне было неловко от тишины между нами.
Вдруг лёгкий ветер подул сквозь тонкие щели в дожде и мягко ткнул меня в горло.
— …Прости за тот раз.
Я сказала довольно робким голосом. В голове моё прошлое «я» смеялось: «Что за жалкий голос».
Хикару, отжимавший мокрую чёлку, слегка склонил голову, не понимая, о чём я.
— Тот раз?
— Когда ты сказал, что это не самоубийство, я восприняла это всерьёз и чуть не ушла.
Я собиралась уйти, когда кто-то прямо у меня на глазах собирался покончить с собой. В такой ситуации нужно было сказать слова, и я должна была их сказать.
— Я совсем не понимаю чувств людей, а даже если понимаю — не могу вымолвить ни единого доброго слова. Думаю, я и сама холодный человек.
Капля воды, упавшая с чёлки, разбилась о мой кулак, сжатый на коленях.
— Может, у меня нет сердца.
Дождь усилился. Острые капли пронзали лужи, образовавшиеся на дороге, рождая круги, которые тут же стирались следующими каплями.
— Рин — добрый человек.
— А?
Я подняла лицо, будто что-то потянуло меня за него.
— Ха-ха, что это за лицо? — рассмеялся Хикару. — Ну и глупая физиономия.
— …Ха?
Я возмутилась внезапной колкости, но Хикару спокойным голосом продолжил: — Рин — добрая девочка.
Я не понимала. Смысл слов я понимала, но не могла понять, почему мне это говорят.
Потому что я…
— Даже несмотря на то, что не понимаю чувств людей? — быстро спросила я.
— Ты просто немного медлительная, — мягко ответил Хикару.
— Даже несмотря на то, что не могу сказать добрых слов? — сказала я дрожащим голосом.
— Ты просто слишком много думаешь и неловко говоришь.
Его голос был тёплым, как солнечный свет.
Хотела бы я, чтобы он не был таким добрым. Я не заслуживаю доброго обращения.
— …Даже несмотря на то, что я пытаюсь убить человека?
Он мог бы высмеять меня за то, что я даже этого не понимаю. Мог бы назвать меня бессердечной, хладнокровной, не понимающей чувств людей.
И всё же Хикару улыбнулся мне так, будто собрал в своём лице всю доброту мира.
— Это не имеет значения. Убиваешь ты кого-то или нет — это не меняет твою суть.
Почему, почему, почему.
Не знаю, откуда он это взял.
Думаю, я не добрый человек. Я плохо понимаю чувства людей, и даже если чувствую, что кто-то явно ждёт от меня тёплого слова, в голову не приходит ни единого.
— Смотри, ты же пошла со мной, разве нет?
В памяти промелькнул тот разговор на школьной велопарковке.
Нет, это было не из-за такого благородного мотива, как он думает. На самом деле я просто ни о чём не думала.
Я пробормотала: «Это неправда». Хикару медленно покачал головой.
Хотела бы я, чтобы он прекратил. Пожалуйста, не будь со мной таким добрым.
Я ребёнок-дьявол, притворяющийся человеком. Я монстр, не понимающий чувств людей.
— И ещё я понял: хотя ты мало говоришь, внутри у тебя много внутренних конфликтов.
— …Почему ты так думаешь?
— Потому что я прочитал твой роман, — сказал Хикару с улыбкой. — У тебя плохо получаются диалоги персонажей, но, с другой стороны, повествовательный текст настолько пропитан их эмоциями, что это почти пугает. Не может быть, чтобы у человека, который пишет такие романы, не было сердца.
Хикару пристально посмотрел мне в глаза. Шум дождя оставался громким.
Стоило чуть расслабить глаза — и слёзы готовы были перелиться через край. Яд, так долго цеплявшийся ко мне, смывался прочь.
Я улыбнулась, как наивная маленькая девочка, чувствуя, будто меня разрывают на части.
— Хотела бы я, чтобы все в мире были как Хикару.
Эти слова вырвались у меня изо рта раньше, чем я успела подумать.
Если бы весь мир был наполнен такими, как он, — думаю, я могла бы стать куда лучшим человеком.
Подняв глаза, я встретила его ухмыляющееся лицо.
— Что такое?
— Рин, ты ведь правда меня любишь, да?
Хикару сказал это, и я оглянулась на то, что только что произнесла.
Я почувствовала, как от смущения кровь прилила к лицу. Сказать, что хочу, чтобы весь мир был как Хикару, — это, даже для меня, довольно смелое заявление.
— …Худший.
— Цундэрэ.
— Прекрати.
— Почему? Я рад, что ты это сказала.
— Я злюсь на тебя, так что больше никогда со мной не разговаривай.
— Это будет проблемой, — Хикару опустил брови. — Как мне заставить тебя простить меня?
— Я не прощу.
— Я сделаю что угодно, только прости меня.
— Что угодно?
— Ага.
Хикару кивнул.
Я замолчала.
На самом деле, было одно, о чём я уже давно хотела его попросить.
Не столько хотела, чтобы он сделал <это>, сколько хотела увидеть, что я почувствую, если он сделает <это>, и я думала, что Хикару — самый подходящий для этого человек.
<Это> делают люди, построившие отношения доверия. Кроме того, мне нужно было стереть слёзы, навернувшиеся на глаза, так, чтобы Хикару не заметил.
Однако <это> было немного неловко, и я колебалась, стоит ли говорить это вслух.
— Что? Давай скорее говори.
Хикару торопил меня, спрашивая, чего я колеблюсь. Загнанная в угол, я наконец открыла рот.
— Тогда… обними меня.
На автобусной остановке мгновенно воцарилась тишина. Даже шум ливня, казалось, исчез между нами, и только стук моего сердца громко бил в ушах.
Я уже собиралась сказать, что передумала от смущения, как Хикару открыл рот.
— Хорошо.
В одно мгновение я оказалась в тёплых объятиях. Когда я поняла, что это тепло тела Хикару, я почувствовала, как из меня уходят силы, будто выдернули пробку. Я обхватила его спину руками и навалилась на него весом — и объятие стало крепче.
Наши тела были плотно прижаты, и я чувствовала биение сердца Хикару напрямую. Вместо тепла я ощущала сонное чувство уверенности и счастья.
Меня впервые кто-то так обнимал, и я невольно подивилась, как одно только это может наполнить меня настолько, что я будто вот-вот разрыдаюсь. Кажется, это и называют <счастьем>.
— Рин не такой ужасный человек, как ты себя считаешь. Хочешь ненавидеть людей — ненавидь. Грустно — плачь. Если ты так думаешь, то всё в порядке. Никто не должен вмешиваться в твои чувства. Они твои одному тебе.
Слова признания, которые я всегда хотела услышать, Хикару произносил без колебаний.
Объятие стало таким крепким, что я почти не могла дышать. И всё же мне было настолько хорошо, что, казалось, пусть даже все кости переломаются — ничего.
— Слушай, Хикару…
Я всё-таки не добрый человек.
Это всё моя вина. И это нормально.
Потому что я плохой человек — я могу спасти себя только худшим из возможных способов. Я настолько ужасный, отвратительный человек, что надеюсь — ты простишь меня хотя бы за то, что я вообще думаю об убийстве.
Ведь даже так ты примешь меня, правда?
— Кто будет следующим?
Хикару мягко спросил. Интересно, как долго я смогу цепляться за эту доброту.
Дождь усиливался. Разогнавшиеся капли стучали по старой жестяной крыше. Растения вокруг остановки склонили головы под тяжестью воды.
Я так долго блуждала, не зная, что делать. Не знаю, приемлемы ли эти чувства и можно ли мне вообще их испытывать.
Раз уж не могу понять, что правильно, —
— Мицуя Сэрина.
— тогда, может, лучше зайти до конца и сказать: «Во всём виновато это лето».
Конец третьей главы