После зимних каникул глаза Ёрунаги Рин снова наполнились ‹глубиной моря›.
Утром в день церемонии открытия, когда я шёл по коридору перед классами, я почувствовал тревожную атмосферу в четвёртом классе и спросил у ученицы, сидевшей на месте у коридора, что случилось. По её словам, Мицуя Сэрина была в ярости, и её гнев был направлен на Ёрунаги Рин.
Похоже, Ёрунаги Рин подверглась остракизму со стороны группы Мицуи Сэрины.
Желая узнать причину, я спросил у парня, который дружил с Мицуей Сэриной. Сначала он отказался говорить, но когда я его упросил, он в конце концов рассказал мне ‹слух› о ней.
Услышав эту историю, я счёл её нелепой, но он сказал, что у него есть доказательство. Он показал мне скриншот на своём смартфоне.
Девушка на фото, которую он назвал Ёрунаги Рин, с любого ракурса явно была не она. Положение её икр было совершенно иным.
«Чушь», ― я мог представить, как Ёрунаги Рин возразила бы так.
Однако, вопреки моим ожиданиям, она выглядела крайне подавленной.
Когда я заглянул в её класс в обеденный перерыв, движимый беспокойством, я увидел, что её лицо было белее бумаги, глаза, залитые чернилами, дрожали, и она смотрела на свои сжатые кулаки на коленях. Худшая атмосфера пропитывала класс 4-А, состоящий из Рин Ёрунаги, что хранила молчание, будто отгораживаясь от всего в классе, и Мицуи Сэрины с её подругами, что насмехались над ней.
Когда прозвенел звонок, я собирался вернуться в свой класс, как вдруг мои глаза встретились с её.
Я почувствовал, как моё сердце пропустило удар. «Не может быть», ― такие слова вырвались из моего рта. ― В её глазах была та ‹глубина моря›, по которой я тосковал всё это время.
Одиночество шло ей больше всего. Ёрунаги Рин не была похожа на себя, когда выдавливала улыбку в группе. Причина её ‹глаз› ― причина её несчастья ― была в одиночестве.
Мицуя Сэрина вновь создала в её глазах ‹глубину моря›.
Когда я осознал это, я почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Это было то же чувство, что я испытал, когда впервые встретился с ней взглядом.
Это была искажённая любовь, близкая к поклонению, которую нельзя было замаскировать таким словом, как любовь.
Перед ней все люди были заурядны. Всё было никчёмно. Я был убеждён, что она ― такое существо.
***
Летом второго года старшей школы желание умереть возникло снова.
После этого Ёрунаги Рин больше никогда не появлялась передо мной. Я чувствовал, будто меня бросил Бог. Я стал похож на пустую оболочку, потеряв волю к жизни, словно из меня выдернули духовный позвоночник.
Я подумал: «С меня хватит». В конце концов, я был человеком, который не может быть счастлив, ― вот и всё.
Пропустив церемонию закрытия, я поднялся на четвёртый этаж. В обычной государственной старшей школе крыша заперта.
Сидя на краю окна, я рассеянно смотрел на облака вдали, наслаждаясь тёплым ветерком и резким солнечным светом. Неплохо было бы сделать это своим последним видом. Я подумал, что умереть посреди лета было бы подобающе для такого, как я. Когда я так подумал, я услышал голос.
― Нацуно, ― сказал он.
Привлечённый этим достойным звуком, что разлился по тишине, я обернулся.
Там была Ёрунаги Рин.
Она смотрела на меня глазами, полными тайны ‹глубины моря›, что, казалось, вмещала всё в мире.
Я удивился, зачем она здесь. Подавив желание растеряться, я повернулся к ней.
По-видимому, она собиралась бросить школу. Когда я спросил её почему, она сказала, что из-за проблем со здоровьем. В действительности причиной, вероятно, была Мицуя Сэрина.
Я был уверен, что ей нравится быть одной. Но она не была устойчива к одиночеству.
Ах, как же несчастна была эта девушка.
Смогла ли она обрести такие прекрасные глаза потому, что её разум пожирало одиночество, которое она так любила? Бедняжка. Такая жалкая и при этом до того невероятно красивая.
В тот день я получил её контактные данные, и у меня снова появилась причина жить.
Каждый раз, когда я узнавал что-то, что ей нравилось, идеальный её образ в моём сознании становился реалистичнее. Именно так, она должна была быть одинокой. У Ёрунаги Рин не должно быть глупой, натянутой улыбки.
Чем глубже было её одиночество, тем прекраснее она становилась.
Я читал романы Рин.
Я узнавал Рин.
Я был очарован тёмными глазами Рин и самой Рин.
Голова, достаточно маленькая, чтобы поместиться в одну ладонь, глаза, нос и рот, аккуратно расположенные на маленьком лице, белые уши, переходящие в тонкий подбородок, и плечи, до жути худые. Я задавался вопросом, что случилось бы, обними я её. Рассыпалась бы она? Исчезла бы, как хрупкая скульптура изо льда, растаяв от лёгкого тепла?
Я продолжал поклоняться ей. Я хотел надежду жить и пытался найти её в Ёрунаги Рин.
Однако, как бы удовлетворён я ни чувствовал себя, это было лишь искажением восприятия.
Это не заполнило бы пустоту внутри меня. Я осознал, что её существование было лишь чем-то, что заслоняло текущую мрачную ситуацию и позволяло мне обманывать себя.
Похоже, что дети, которых неправильно воспитали, вырастают во взрослых, у которых чего-то не хватает. Или, возможно, этого не хватало с самого начала. Даже если бы меня правильно воспитали хорошие родители, думаю, я закончил бы так же. Это была не чья-то вина ― просто я был таким человеком.
В моём сердце была дыра. Каждый раз, когда я пытался приблизиться к счастью, я чувствовал пустоту. Надежды для меня не было.
Даже она не могла стать моей причиной жить. Тёмная реальность всё время приходила на ум, и у меня всегда было желание покончить со всем.
Что мне делать с этим желанием покончить со всем?
Несомненно, самым правильным выбором было бы просто продолжать жить. Со временем всё изменилось бы. Как бы вечно ни казалась текущая мрачная ситуация, время текло одинаково для всех. В течение времени, пока я ждал, пока оно пройдёт, мне следовало сделать её своим богом, цепляться за неё и жить, обманывая себя разными эмоциями.
После окончания старшей школы я уехал бы из этого городка. Я мог бы однажды даже разорвать связи с матерью. С тех пор я мог бы жить как хочу. Я мог бы постепенно вернуть свой разум в здоровое состояние. Я мог бы даже взаимодействовать с ней с более чистым сердцем, не делая её богом. Так мне следовало бы приблизиться к счастью настолько, насколько возможно.
Однако этот изъян был гораздо серьёзнее, чем я думал. Что-то необходимое, чтобы верить в счастливое будущее, полностью отсутствовало.
Надежда на какой-то будущий день казалась не чем иным, как иллюзией, а конец, до которого можно дотянуться рукой, был неотразимо притягателен. Как бы весело мне ни было, это было лишь обезболивающим, чтобы обмануть мои тёмные эмоции.
***
Я узнал, что моя подруга детства, Сасаки, любила Рин, по пути домой со школьных летних подготовительных курсов.
― Хикару, ты встречаешься с Ёрунаги-сан?
Сасаки, который шёл рядом со мной, катя велосипед, вдруг спросил меня об этом. Я поднял бровь, гадая, почему он упомянул имя Рин.
― Почему?
― Ну, на днях я видел, как ты заходил в её дом.
― Откуда ты узнал её дом?
― Ну, мне было любопытно насчёт неё, знаешь.
Сасаки почесал затылок, будто смущаясь.
― Но я никогда не знаю, о чём она думает. Так что мне было любопытно насчёт многого, и я немного проследил за ней, и тогда узнал, где её дом. Так что, ты всё-таки с ней встречаешься?
― Нет, мы не встречаемся, ― сказал я небрежно. ― Меня просто попросил Гото-сэнсэй передать ей раздаточный материал. Знаешь, в школе это было бы заметно.
― Тяжко быть популярным парнем.
Сасаки сказал с беззаботной улыбкой. Я ответил: «Я не популярный».
― Но это хорошо, иначе у меня не было бы шанса против тебя.
Даже если бы я не встречался с ней, у Сасаки определённо не было бы никаких шансов. Я не мог представить, чтобы Рин полюбила его. Рин не влюбилась бы в такого скучного, заурядного человека.
― Ёрунаги-сан тихая, но если присмотреться, она действительно милая, правда?
― Это я вижу, ― сказал я.
― И дело не только в её лице ― больше всего я люблю её глаза. ― Я не мог поверить своим ушам.
Я слушал слова Сасаки, ошеломлённый.
― Мне нравятся эти тёмные глаза. Это как-то загадочно, не похоже на других девушек. Такое чувство, будто меня могло бы затянуть, когда я встречаюсь с ней взглядом. Я хочу быть единственным, кто отражается в этих глазах.
Я был не единственным, кого очаровали её глаза.
На мгновение меня охватило ужасное чувство ревности. Тёмная, мрачная эмоция пробежала по моему телу, вызывая желание расцарапать себе горло. Что это была за боль?
Внезапно я вспомнил, что я ― человек с изъяном. Близкий конец был привлекательнее надежды на возможное будущее. ― И тогда я решил подарить себе самый счастливый возможный финал, прежде чем моё неудовлетворённое сердце уже не сможет полностью обманываться.
Я оставлю её несчастные, тёмные, ‹как глубина моря›, глаза только себе.
С этой мыслью у меня родилась идея игры.
Это была подмена. Я мог заменить причину её несчастья с Мицуи Сэрины на Нацуно Хикару.
Я убью причину её несчастья ― Мицую Сэрину ― на её глазах, а затем умру на её глазах. Так имя [Нацуно Хикару] врежется в её память на всю оставшуюся жизнь.
В мире, где человека, который когда-то сделал её одинокой, больше не было, ей придётся жить, питая обиду на новую причину её одиночества ― Нацуно Хикару.
Вчера она с печальной улыбкой сказала: «Хотела бы я, чтобы все люди в мире были как Хикару».
Именно так, с этого момента твоим миром буду только я. ‹Глубина моря›, что обитала в твоих глазах, будет моей.
Тебе, Рин, придётся жить с обидой только против меня.
Я буду единственной причиной её несчастья. Я буду единственным, кто получит её тёмный взгляд. Я надеюсь, что её прекрасные ‹глаза глубины моря› сделаны из обиды на меня. Хотел бы я стать для Рин всем.
Тогда, возможно, я получу хоть какую-то награду.
― Эй, этого достаточно, верно?
― Мне тоже было весело.
Не нужны длинные речи. Совсем как в романах, что она пишет.
***
― Ты ещё жив? ― спросил я в пустоту.
― Эй, Хикару.
Ответа не было.
― Ты правда собираешься умереть?
Интересно, достиг ли мой голос до него.
Хикару, сидевший на скамейке с закрытыми глазами, идеально подходил под описание «будто он спит». Я знаю, что он не спал, и я в этом уверена.
Я постояла какое-то время в раздумьях, просто созерцая сцену перед собой.
Был ещё один жаркий день. Духота была удушающей, будто погружение в горячую воду. Солнечный свет был настолько сильным, что, казалось, жёг мою кожу.
Прогноз погоды предсказывал дождь на завтра. Температура, вероятно, резко упала бы после того дня. Я немного поразилась себе, что неосознанно проверила погоду на завтра, хотя сказала, что всё закончится 31 августа.
Постепенно солнце начало садиться косо, отбрасывая жёлтое свечение на лицо Хикару. Это было как освещение в фотостудии, подчёркивающее красоту Хикару.
Прекрасные брови и нос, расслабленные губы, закрытые веки. Это было совершенное творение, которое можно было назвать лишь шедевром Бога. На противоположной от Хикару стороне легла глубокая тень.
― Ты такой красивый парень.
Сказала я вслух нарочито бодрым голосом. Мой голос разнёсся по тихой заброшенной станции и прозвучал комично. Я подумала про себя, что это голос, который мне не идёт. Хикару, вероятно, подумал бы то же самое.
Нацуно Хикару, совершенный человек, был красив даже в смерти.
Струящаяся кровь, омытая солнечным светом, казалась краской, окрашивающей произведение искусства. Я не считала кровь грязной, но она была лишь немного неуместна в таком красивом мужчине. Я пожелала, чтобы могла принести самую дорогую красную краску в мире.
Я подумала, что это может быть немного неуважительно, но мне хотелось запечатлеть эту прекрасную сцену, так что я вытащила камеру из рюкзака Хикару. Медленно, прислушиваясь к тишине и стрекоту цикад, я направила камеру.
Один снимок только Хикару и скамейки, а затем более детальный снимок в профиль с ослепительно синим небом на фоне. Я продолжала снимать, пока диск плёнки не перестал крутиться. Когда я вернусь домой, я распечатаю их и вложу в альбом вместе с фотографиями, которые получила от Хикару.
Я медленно прошла через станцию.
Я чувствовала лёгкое разочарование. В конце концов, было доказано, что я ошибалась, думая, что он похож на меня.
И всё же, будь он человеком того же рода, что и я, он не смог бы встретить такой прекрасный конец.
― Хикару.
Я села на скамейку и позвала его по имени. Три слога, что были мне дороже любых других слов в мире, я произношу самым нежным голосом, на какой способна. Тёплое послевкусие во рту мягко стекало вниз по горлу и, казалось, достигало сердца.
Я взглянула на его прекрасный профиль, а затем снова на синее небо.
Для меня то, что говорил собеседник, было всем, что мне нужно было знать о нём.
Когда они говорили, что всё в порядке, ― всё было в порядке; когда они говорили не беспокоиться об этом, я могла просто забыть об этом; когда они говорили, что хотят умереть, ― они могли умереть. И всё же ―
― Почему?
Почему моё сердце так болит?
― Почему, почему?
Сколько бы раз я ни спрашивала, никто не может дать мне ответ. Я снова вспоминаю этот факт. Я не могу дышать, будто мне сжимают горло.
Почему, почему, почему ―
Я хочу проанализировать эти чувства как можно скорее.
Совсем как когда я пишу роман.
Я хочу понять причину своей боли и почувствовать облегчение. Я хочу разрешить это необъяснимое смятение в своём сердце как можно скорее.
Движимая неведомым чувством срочности, я раскручивала свои мысли со скоростью, которая сожгла бы мои мозговые цепи.
Мне грустно? Пусть текут слёзы. Мои глаза были сухими уже давно.
Это боль? Чувство сжатия в груди ― из-за боли?
Нет, это другое.
Эта эмоция.
Чувство, будто в сердце вонзили ледяной клинок.
Обнимая эту боль, я пришла к одному выводу.
― Может быть, ты мне нравился, Хикару.
Сказала я ему, который больше не двигался.
У нас были похожие вкусы, мы сочувствовали друг другу за то, что нас никогда не понимал никто другой, мы сблизились, а иногда даже сталкивались. Но я всё равно следовала за Хикару и наконец дошла до этой точки. Для меня Хикару был особенным.
Год и один месяц с тех пор, как я встретила Хикару. Было много взлётов и падений, но это было яркое время, которое нельзя было сравнить ни с какой другой частью моей жизни до этого.
И ― жгучая боль в груди.
Я только что осознала природу этой эмоции.
― Это любовь.
― Эй, Хикару. Послушай, кажется, я любила тебя.
В одно мгновение всё показалось далёким. Посреди этого только мой собственный голос звучал до смешного отчётливо.
― Ты меня слышишь? Эй.
Я знала, что он не ответит. И всё же мой голос не останавливался.
― Не уходи пока. Подожди, Хикару.
Я опустилась на колени, умоляя, и схватила безжизненные руки Хикару. Я осознала, что тепло жизни угасало из этих рук, и вернулась к реальности. Затем, будто в напоминание, до моих ушей донёсся стрекот цикад.
Я встала и посмотрела на Хикару.
Его лицо, спокойнее любого выражения, что он когда-либо носил прежде, вызвало у меня чувство, будто мне раздавили горло. Я усмехнулась про себя, гадая, почему мне так больно.
Льющийся солнечный свет был как прожектор на пустынной станции. Казалось, будто каждый элемент этой сцены был создан исключительно для Хикару. Это было более красивое зрелище, чем любая последняя сцена, которую я когда-либо видела в кино, или любое предложение, которое я когда-либо читала в романе.
Где-то я слышала, что последнее чувство, которое остаётся у человека при смерти, ― это слух. Полагаю, это знает только мёртвый, но ―
― Я тоже любила тебя, Хикару.
Я горячо молилась, чтобы не было слишком поздно.
Глаза Хикару были закрыты, будто он спал.
Я села боком на скамейку и прислонилась к Хикару. Затем взглянула на небо через щель в крыше, где торчала ветка. Впечатав это синее в свой мозг, я тихо закрыла глаза.
Я помню лето, что подарил мне Хикару. Поездка на велосипеде под пятнистым светом солнца, любимый фильм, который мы смотрели всю ночь, катастрофа, которую я почувствовала по ту сторону двери, звук моря, который не покидал моих ушей, и заброшенная станция. Я пронесу воспоминания об этих семи днях через всю свою жизнь.
Всё больше не имеет значения.
Жизнь, эмоции, дыхание, сердцебиение.
Мне больше не нужно было ничего, чтобы жить.
Тёплый ветерок качал мои волосы.
Ощущение полёта, будто я погружаюсь в воду. Жар солнечного света на моём лице. Меланхолия от того, что время продолжит течь. Щекотка волос Хикару у моей шеи.
Множество информации вливалось в меня, но она рассеивалась, прежде чем успевала возвыситься до эмоции.
Я нарисовала в своём сознании самую прекрасную картину, какую могла вообразить. В её центре был Хикару.
Закатное солнце в конце лета, кучевые облака и стрекот цикад.
Я хотела бы навсегда остаться утонувшей в этой ужасной летней жаре.