Похоже, что дети, которых неправильно воспитали, в итоге приобретают какой-то изъян.
На самом деле я хотел надеяться на то, что буду жить. Я хотел верить в счастье, которое, возможно, ждёт в будущем.
Но что бы я ни делал, чего-то всегда недоставало.
И тогда я решил выбрать самый счастливый финал, какой только мог придумать.
Прежде чем я пошёл в начальную школу, мои родители развелись. Я переехал с матерью в дом бабушки и дедушки по материнской линии и начал жить в маленьком городке в Хокурику.
Мать всегда казалась чем-то раздражённой. Она не терпела ничего, что шло вразрез с её желаниями. Если я делал что-то, что хоть немного её не устраивало, она расстраивалась, а если я не оправдывал её ожиданий, в меня без жалости летели вещи. Отец махнул рукой на такую мать.
Когда я был маленьким и жил без отца, присутствие матери было для меня абсолютным.
― Хикару, усердно учись и стань успешнее, чем твой отец.
Мать всегда говорила мне это, когда была в хорошем настроении. Когда я отвечал: «Хорошо», ― она смотрела на меня с исступлённой улыбкой. То выражение её лица даже сейчас отпечатано в моей памяти в размытом виде, будто его подсветили сзади. Не знаю, радовалась ли она тому, что её сын превзошёл мужчину, который её бросил, или видела в моём лице отражение того, кого когда-то любила.
Мать даже на мой взгляд была красива, но в учёбе была ужасна и слепо верила, что ограничение развлечений и долгие часы за письменным столом ― самый действенный способ повысить успеваемость. Мне никогда не покупали игр, и я никогда не читал комиксов, кроме тех, что были в школьной библиотеке.
Отсутствие игровой приставки не сделало меня изгоем среди одноклассников. Я хорошо сходился с людьми и от природы был общительным, так что заводить друзей мне не составляло труда. Если умеешь нормально общаться, можно выстроить хорошие отношения даже с какими-то препятствиями.
После окончания начальной школы я поступил в среднюю школу при университете, сдав вступительный экзамен, а не в государственную среднюю школу, куда пошли большинство учеников моего года. Терпя истерики, которые были в сотню раз хуже эмоциональной нестабильности матерей в период общих экзаменов, я продолжал заниматься и, как и ожидалось, сдал вступительный экзамен. Местный вступительный экзамен в среднюю школу был не таким уж сложным.
Примерно тогда же появился мой новый отец. Он был высоким, хорошо воспитанным мужчиной ― как раз таким, какой мог понравиться моей матери. В чём-то он напоминал мне моего биологического отца.
После повторного брака родителей моя фамилия изменилась. Нацуно Хикару. На слух она не звучит неуместно, но, когда я записываю её, она кажется немного странной. Нацуно Хикару (Летний свет) ― звучит так ослепительно, что мне не идёт.
Живя с отчимом, мать стала чуть спокойнее, но моё положение мало изменилось. Мне по-прежнему запрещали любые развлечения, а когда я не оправдывал её ожиданий, она обрушивала на меня эмоциональное насилие и требовала неразумно высоких успехов в учёбе.
Думаю, я мог бы сопротивляться. Я уже превзошёл мать в росте и был сильнее её, так что физически она вряд ли бы на меня напала. К тому же мог вмешаться отчим. Были вещи, которые я мог бы сделать.
Однако, прожив столько лет сыном своей матери, я не мог сделать такой выбор. Словно избегая проклятия бога, чьего присутствия мне не следовало касаться, я почти неосознанно поступал так, как хотела мать. Отчасти потому, что у меня просто не было силы воли, а отчасти потому, что я не понимал, как улучшить ситуацию.
В средней школе у меня появилась склонность к романам и фильмам. Хотя мать ненавидела мангу и аниме, на романы и фильмы она особых ограничений не накладывала. Вероятно, она считала их чем-то высоколобым и ошибочно причисляла к культуре, а не к развлечениям. В кои-то веки я был благодарен убогому уму своей матери.
Зимой третьего года средней школы я впервые подумал о самоубийстве.
Хотя школа и называлась средней школой при университете, в ней нет сквозной системы и нет старшей школы. Поэтому большинству учеников приходилось сдавать вступительный экзамен в лучшую государственную старшую школу. Готовясь к экзамену под обстрелом материнских истерик, я стал ко всему безразличен. По самой обыкновенной причине в моей голове появилась самая заурядная мысль о самоубийстве.
Я не был в подавленном состоянии ― просто в моём сознании, которое было как чистый лист бумаги, вдруг всплыли слова: «Давай покончим с этим». Это было настолько легкомысленное решение. В ту ночь я убежал из дома и прыгнул в зимнюю реку.
В конце концов я не умер. Я пришёл в себя и меня выбросило на берег. С холодной головой я подумал, что, наверное, мне всё-таки не позволено умереть. Если бы я просто остался лежать, мог бы замёрзнуть насмерть. Но даже это уже не имело значения, и я пошёл домой. Я хотел умереть, потому что мне было всё безразлично, но и умирать стало уже безразлично.
Я чувствовал, что в моей жизни чего-то не хватает. У меня не было надежды. У меня не было желания изменить ситуацию к лучшему.
Я мог выбрать смерть, потому что мне было всё безразлично и я не видел смысла жить, и я мог выбрать жизнь по той же причине. Во мне всегда было тёмное чувство пустоты по отношению к жизни.
Я легко сдал вступительный экзамен в старшую школу и пошёл в лучшую в округе, как и хотела мать. Я решил, что так и надо.
Я вошёл в старшую школу с тем самым недостающим чем-то, всё ещё не восполненным.
Перед церемонией поступления в старшую школу, в коридоре сразу после входа в здание школы, у меня была судьбоносная встреча. Слово «судьба» кажется преувеличением и клише, но более подходящего слова я не знаю.
Место приёма документов состояло из двух длинных столов с четырьмя сотрудниками, и родители с детьми выстроились в четыре аккуратных очереди.
В тот момент я заметил девушку, стоявшую в соседней очереди.
Ёрунаги Рин. Это было имя, написанное в графе имени её документа, который я мельком увидел.
Её имя казалось влажным уже от одного взгляда на иероглифы. Иероглиф «ночь» и без того тёмный, и из-за этого два следующих за ним знака приобретали несколько мрачный оттенок.
Мне не нравилось моё собственное имя, Нацуно Хикару, а её имя идеально ей подходило.
Она была очень мрачной на вид девушкой. Даже не встречаясь с ней взглядом, я чувствовал это по одному взгляду на её профиль. Это была та девушка, какая есть, наверное, в каждой школе, ― та, что казалась невезучей, безэмоциональной и молчаливой.
На первый взгляд она была всего лишь одной из многих новеньких, и я не обратил на неё особого внимания. Называть это судьбой было бы преувеличением.
Девушка с тёмным выражением лица, будто говорящим: «Я ничего не жду от этого мира». Её чёрные волосы, отведённые назад за плечи, скрывали профиль. Не убирая волосы за ухо, она пассивно наблюдала за обменом между учителем и своей матерью.
Пока я смотрел на неё, её глаза повернулись ко мне из-за тонких волос.
По спине у меня что-то поползло. Я до сих пор отчётливо помню это странное ощущение.
«Это как глубина моря», ― подумал я.
Такие тёмные глаза, словно сосредоточение всех несчастий этого мира. Если бы у дна глубокого моря был цвет, то он был бы именно таким. Заключая в себе тайну, что, казалось, поглощала даже свет люминесцентных ламп, и тишину, что, казалось, не рассказывала никаких историй, они захватили моё сердце.
― В ней было что-то другое.
Вот что я почувствовал интуитивно.
Когда я потом проверил список классов, я не нашёл имени Ёрунаги Рин в своём классе. У меня не было с ней никакого взаимодействия, даже в соседнем классе, но я легко мог представить её положение. Я неосознанно ожидал, что она будет проводить время одна, наблюдая за классом из угла аудитории.
Поэтому я удивился, увидев Ёрунаги Рин в столовой в компании яркой шумной группы.
Я удивился тому, что почувствовал себя ею преданным. Знаю, что было высокомерно с моей стороны ожидать и разочаровываться, но гложущее чувство нетерпения засело в моём сердце. Неужели она не та, кем я её считал, и я ошибся насчёт той глубины моря, что увидел в тот день?
Как выяснилось, это был всего лишь беспочвенный страх.
Даже когда Ёрунаги Рин была с яркой группой, её глаза всё ещё оставались того ‹цвета глубины моря›. Даже когда она улыбалась или с кем-то разговаривала, её глаза были иссиня-чёрными с глубоким синим оттенком, а на поверхности мерцал свет, словно тонкие волны. Особенно когда я встречался с ней взглядом издалека, ‹глубина моря› была в самом прекрасном своём виде.
В конце концов, в ней было что-то другое. Была какая-то необычайная притягательность, которую невозможно было представить зрительно. Меня к ней влекло.
Ёрунаги Рин было легко заметить в группе. По сравнению с окружением она была заметно меньше. Речь не о росте. Хотя рост у неё был средний, её маленькая голова и тонкое тело значительно отличались от окружающих. Это ощущалось странно, будто среди группы людей замешали хрупкий манекен.
В тот день, когда я пошёл вернуть взятую в библиотеке книгу, я сразу заметил её присутствие.
Стройная девушка в секции романов. Даже издалека я понял, что это Ёрунаги Рин.
Она смотрела вверх на книги на высокой полке, и через какое-то время протянула палец, чтобы взять одну из них. Однако, похоже, она не могла достать до неё из-за своего роста, и попыталась подтянуть поближе стоящий рядом столик, так что я сказал: «Эту?» ― и взял книгу для неё. Это была известная серия детективных романов.
Ёрунаги Рин, получив книгу от меня, слегка поклонилась.
― Эта серия интересная?
Спросил я, стараясь говорить тише, чтобы она не заметила, как колотится моё сердце.
Ёрунаги Рин нервно огляделась, а затем чуть приоткрыла рот.
― Так себе.
Мне показалось, что её голос прозвучал как колокольчик, звенящий в тишине.
Это был первый раз, когда я заговорил с ней, и я с удовольствием обнаружил, что её сдержанное отношение ко мне было именно таким, как я и ожидал.
― Тебе нравится читать книги?
― Не особо, ― холодно сказала Ёрунаги Рин. ― Дело не в том, что я люблю книги, а в том, что я ищу в книгах то, что мне нравится. Вроде письма или выражения.
― Вот как.
Для нашей первой встречи она была довольно разговорчива. Казалось, она не была стеснительной.
С того дня я начал ходить в библиотеку после школы и говорил слово-другое, когда видел её.
Во время разговора я никогда не встречался с ней взглядом. Она действительно, похоже, совсем мной не интересовалась. Наши разговоры были настолько обрывочными, что это нельзя было даже назвать общением. И всё же я был счастлив, что её голос звучал для меня.
Из таких разговоров с Ёрунаги Рин я узнал, что она совершенно меня не узнаёт. Однажды я попробовал заговорить с ней, будто мы встречаемся впервые, но она не указала на то, что мы встречались прежде, и, вероятно, даже не поняла этого.
Дело было не в отсутствии интереса к другим людям ― она, похоже, вообще не воспринимала других как личностей. Она отозвалась бы, даже если бы к ней обратился голос из пустоты. Она просто отвечала, потому что кто-то с ней говорил. Полагаю, именно это для неё и означало разговор.
По мере того как Ёрунаги Рин всё больше привыкала к той яркой группе, её визиты в библиотеку становились реже. После школы я видел среди группы, заходившей в кафе возле школы, стройную девушку ― это была Ёрунаги Рин.
Это было странно. Она улыбалась вместе с остальными из яркой группы, и всё же у неё по-прежнему были ‹те глаза›.
Что она была за человек?
Чем больше я её видел, тем больше думал, что она здесь не на месте. Ей было не место среди шумных и скучных людей.
Примерно тогда у меня уже была к ней привязанность, похожая на веру.
Она была другой. Я чувствовал, что ядро её существа в корне отличается от обычных людей.
Я вспомнил день нашей встречи.
Это была такая яркая встреча, что у меня возникла интуиция: именно она заполнит пустоту в моей жизни.
Возможно, только она способна понять то, чего мне не хватает. Такое смутное чувство родилось. Я не мог не цепляться за эту безнадёжную вещь.
Однажды, в череде моих обычных, неизменных дней, я осознал нечто ужасающее. ‹Глубина моря› в её глазах угасала. Глубокий, чистый цвет постепенно терял свою плотность.
Я был крайне нетерпелив. Я знал, что это эгоистичное чувство, но я так растерялся, что почти обезумел.
Она вот-вот становилась обычным человеком. По спине у меня пробежала дрожь. Это была не она. Хотя я почти ничего о ней не знал, я остро это чувствовал.
Почему она менялась? Потому что завела друзей? Потому что приняла тех людей за друзей?
Я почувствовал эгоистичное разочарование в ней. Я понял, что слишком многого от неё ожидал.
В ноябре первого года старшей школы Мицуя Сэрина призналась мне.
Она была шумной девушкой, которая часто проводила время с Ёрунаги Рин. Это было всё, что я о ней знал, и романтика меня совершенно не интересовала.
― Прости, ― сказал я с улыбкой, и глаза Сэрины наполнились слезами. ― Взаимно, ― сказала она и убежала. Провожая её взглядом, я заметил фигуру Ёрунаги Рин в углу коридора.
Её взгляд был тёмным. Её глаза, казалось, были полны презрения, когда она смотрела на меня. Она смотрела на меня тёмными глазами, ‹глубина моря› исчезла. Я хотел верить, что это не что иное, как обида на мужчину, который ранил её подругу. Я хотел в это верить.
Даже когда она становилась обычным человеком, я не мог отказаться от ожидания.
В последний день второго семестра Мицуя Сэрина призналась мне снова.
― Прости, ― когда я сказал это, она заметно расстроилась. В её отведённых глазах навернулись слёзы, а плотно сжатые губы слегка задрожали. Мне казалось, что это я сделал что-то не так, и это было просто неприятно.
― У тебя есть кто-то, кто тебе нравится? ― спросила Сэрина с полными слёз глазами.
Я не то чтобы не любил жизнерадостных девушек ― скорее не любил людей, которые, казалось, живут беззаботно, не задумываясь. Мне не хотелось заводить с ней такие отношения.
Я собирался сказать что-нибудь нейтральное, чтобы выйти из ситуации, когда вспомнил фигуру Ёрунаги Рин, излучающую сияние, как искра.
Дрожь, пробежавшая по моей спине, когда я впервые её увидел.
Истинная природа смутного чувства, которое грызло меня на дне сердца с того самого дня.
Я наконец осознал.
― Ёрунаги Рин.
Это был первый раз, когда я произнёс её имя. И всё же имя показалось мне странно знакомым, с мягким звучанием, будто катаешь на языке кусочек ромовой конфеты.
Вопреки тёплому чувству, что поднималось во мне, сердце колотилось всё быстрее.
― Я люблю её.
Это была, несомненно, своего рода вера. Я пытался сделать её богом. Я пытался её обожествить, думать о ней как обо всём для меня, как о причине, по которой я родился.
Так я пытался восполнить то, чего мне не хватало.
Поэтому я не хочу, чтобы она была просто обычным человеком. Я боялся, что она перестанет быть моим богом.
Я хотел, чтобы она дала мне причину жить. Пусть даже иллюзию. Мне было всё равно, лишь бы это исцелило то, что было сломано.