Межмирье. Пограничье, где стираются следы и угасают отголоски. Здесь начинается путь от небытия к бытию и заканчивается обратный путь. Здесь нет памяти, нет будущего, есть только вечное Сейчас без содержания. В этом Сейчас покоилось сознание.
Она пребывала в невинности неведения, не ведая ни колыбели, что её породила, ни бездны, что ей предстоит. Её пробуждение было предрешено — пробуждение к печальной и бессмысленной данности бытия. И никто не мог ответить: сможет ли эта душа, явившаяся из ниоткуда, вынести тягостный путь? Найдет ли она в нем источник счастья или ей изначально уготованы лишь страдания?
Мысль возникла с пробуждением. Она не была голосом. Она просто была.
[Где я?]
Вопрос растворился в пустоте. Ответа не последовало.
Она попыталась воспринять хоть что-то. Увидеть, чтобы понять где находится. Услышать, чтобы поймать чужое присутствие. Почувствовать, чтобы убедится, что она вообще есть. Ничего.
Ничего.
Пустота.
Не тишина звука. Тишина смысла в сознании. Это "Ничего" было хуже любого "Есть". Потому что "Есть" это хоть что-то.
[...!]
Паника возникшая от этого "Ничего", в разуме который находится "Нигде", была подобно уколу, который был готов разорвать сознание на части.
[Нет! Нет! Нет!..]
Она билась о стены собственного небытия, пытаясь силой воли породить хоть какое-то ощущение. Снова и снова. Безуспешно. Каждая неудача добавляла тяжести, готовая в любой момент разорвать сознание изнутри.
[Что со мной случилось?.. Почему со мной это происходит?.. Я не понимаю.. Я не помню..]
В отчаянии сознание рванулось в поисках хоть какого-то якоря. Воспоминания, имени, образа себя. Однако она наткнулось на новую, более страшную пустоту. Не просто отсутствие чувств.
Отсутствие себя.
Ни лица, ни голоса, ни прошлого. Ни одной зацепки.
Тишина в сознании, подобная вакууму, вернулась
[...]
Неизвестно сколько времени прошло в этом молчании, однако, в моменте, среди этого внутреннего вакуума, всплыло слово. Чужое, обидное, точное:
[Пустышка...]
Откуда она знала его значение, если не помнила себя? Она была сознанием без содержания. Вопросом без вопрошающего.
[Пустышка... Пустышка...]
Ощущение собственной ущербности превратилось в давление. Давление, от осознания своей ущербности. Оно сжимало сознание, готовое раздавить его в любой момент.
[...]
Она не знала, сколько здесь находится.
[Здесь... Где здесь? Здесь только я. Пустышка... и ничто. Хоть бы что-то... что угодно...]
Мысленные крики терялись, не долетая. Отчаяние превращалось в агонию. Сознание, не находя выхода, начало размывать собственные границы. Она растворялась,
[Я не хочу...] — но всё-же мысли об исчезновении заставляли её колебаться, она боялась исчезать.
[...?]
Медленно тлея в этой пустоте на грани безумия и полного распада, сквозь толщу надвигающегося небытия пробилось нечто. Не образ, не звук. Ощущение.
Тонкая, ледяная нить. Касание. Отличие. Иное.
[Холодно?..]
Мысль дрогнула, зацепившись за это чудо
[Холодно! Где?]
Распад прекратился. Она "потянулась" всеми оставшимися силами к ощущению холода, в начале это была маленькая точка холода.
[Точка. Там. Туда.]
Точка начала расползаться. Медленно, неумолимо. Из неё проступали контуры, очертания в пустоте. Не зрение. А чувствование пространства. Как будто её сознание нащупало края реальности.
[Лежу. Я… лежу.]
Осознание пришло волной. У неё была спина. И спина эта лежала на чём-то плоском.
[На чём-то… плоском. Ровном. И холодном. Белом?]
Мысль о белизне возникла сама собой, как внутренняя метка. Цвета не было, но качество поверхности, её абсолютная, безличная чистота, воспринималось как "белое". Она лежала лицом вверх. Понятия "верх" и "низ" вернулись, привязавшись к этой плите под ней. Низ.
[Подо мной… плита. Передо мной… что? Ещё плита? Но… чуть выше.]
Она чувствовала это. На расстоянии в несколько метров перед ней, на границе её восприятия поднималась ещё одна такая же белая плоскость. Уступ. А за ней ещё один. И ещё. Они уходили вперёд и вверх, теряясь в чёрной пустоте.
[А сбоку…]
Её внимание, скользнув к правому и левому краю, наткнулось на пустоту. Резкий обрыв. И с другой стороны то же самое. Белая плита с двух сторон обрывалась в ничто.
Картина сложилась в голове с леденящей ясностью. Непрошеная, чуждая, но неоспоримая.
[Плита…]
Слово прилипшее в образу было неполным. Оно не передавало сути.
[Ступень?]
Она было частью чего-то.
[Лестница! ...]
Вот оно. Осознание ударило, заставив мысль замереть. Она лежит на ступени. Огромной. Белой. А перед ней следующая. И следующая скрывающаяся в черноте пустоты.
[Лестница… Но какая? На что это похоже?]
Она попыталась найти сравнение в пустых закромах памяти. Ничего. Только абстрактное знание: лестница ведёт наверх или вниз. Лестница для движения.
[Размеры… Если это ступень… то я… Я как… песчинка. На склоне горы. Нет, больше.]
Головокружение от масштаба. Если одна ступень так необъятна, какой же должен быть весь пролёт? Куда он ведёт? Для кого построен? Кто мог ходить по таким ступеням?
Паническая тьма отступила на мгновение, сменившись странным, почти благоговейным ужасом. Она была не просто потерянным сознанием. Она была ничтожной частицей на теле чудовищного сооружения, чьё назначение и размеры были скрыты от неё.
[Лестница. Я на лестнице. И… что теперь?]
И ответ пришёл сам собой, рождённый самим фактом лестницы, её формой, зовущей к движению. Желание было чисто физическим, инстинктивным.
[Встать. Надо встать. Надо… двигаться.]
Она сконцентрировалась на желании. На импульсе, который шёл не из разума, а из самой формы её существования: движение. Ей нужно было подняться. Чтобы встать, требовалось понять, как управлять конечностями.
[Рука. У меня должны быть руки. Где они?]
Она попыталась представить и подвигать руку, абстрактную идею конечности в левой части её восприятия.
[Получается?.. Я не.. ДА!]
Что-то дрогнуло. Не движение, а скорее смещение внимания. На "краю" её лежащего туманного силуэта что-то откликнулось.
[Сосредоточиться, нужно сконцентрироваться..]
И тогда это случилось. Словно по мановению невидимой руки, из неясного контура её лежащей формы выделился и медленно всплыл в поле её восприятия сгусток. Он поднялся над белой плоскостью ступени и завис в пустоте перед ней.
[Это… что?]
Она замерла, всё её естество говорило об удивлении. "Это была… рука?" Очертания были приблизительно правильными: "нечто удлинённое, с утолщением на одном конце и пятью… отростками?" на другом. Но она не была ни белой, как ступени, ни чёрной, как пустота. Она была серой. Не цветом, а сущностью. Но что больше удивляло она была клубящимся, полупрозрачным туманом, сгущённой в форму конечностью. Контуры плыли, теряли чёткость, будто дым, пытающийся сохранить форму.
[Это моя рука?.. Рука из тумана?]
Мысль была полна недоверия. Она попыталась пошевелить этим серым сгустком. "Пальцы" среагировали, слегка дёрнувшись, но без чёткости. Она смотрела на это. Нет, чувствовала это с растущим изумлением.
[Так вот как она выглядит?.. Я вся такая?]
Позже насмотревшись на руку, она осторожно опустила свою туманную конечность на плиту под собой. Ни звука, ни ощущения удара. Только смутное чувство контакта.
Медленно, не отрывая внимания от этого странного зрелища, она повторила процесс с другой "конечностью".
Вторая рука всплыла в восприятии, такая же серая и туманная.
Затем пришла очередь "ног". Оказалось, управлять ими одновременно пока что невозможно. Но она упорно концентрировалась
[Нет, не так. Вместе. Опора на руки, потом толчок...]
Прошли минуты или часы, нормального времени не существовало, сама длина мысли измеряла время. Постепенно движения становились менее хаотичными. Туманные конечности начали подчиняться не только желанию, но и намерению. Она научилась опираться на них. Сначала неуверенно, заваливаясь на бок, потом всё устойчивее.
И наконец, она не встала. Нет. Она неуверенно, виляя туманным туловищем, "подползла" к краю следующей ступени и с трудом взобралась на неё, села, вытянув ноги перед собой и поставила их на ступень "встретившую" её.
Теперь она "смотрела" не вверх, а вниз. В чёрную бездну, где ступени, такие же гигантские, уходили вниз, в непроглядную глубину.
Концентрация на движении ослабла. Теперь оно давалось легче, почти само собой. Освободившееся внимание обратилось к новой картине. Возник закономерный вопрос.
[Что мне делать?.. Куда идти?..]
Вверх, к таинственной цели, или вниз, в неизвестную глубину? Она смотрела то в одну, то в другую сторону. Мысль работала, пытаясь построить логику.
[`Если пойду вверх и не найду ничего — всегда можно спуститься обратно. Спускаться проще, чем подниматься. Падение... должно помочь. А если пойду сначала вниз... подниматься обратно будет сложнее. Гораздо сложнее.]
Рассуждение казалось ей абсолютным, почти что неоспоримым, точным. Она с лёгкостью проигнорировала тот факт, что не знала, С какими законами мира ей предстоит столкнуться, есть ли внизу тупик и что вообще означает "сложнее" в мире, где её тело просто клубящийся туман. Однако для неё это было безупречно. Приоритет был очевиден.
Она кивнула самой себе и развернула своё туманное тело лицом к подъёму.
[Вверх. Сначала вверх. Потом посмотрим.]
Первые подъемы на следующие ступени были изматывающими. Она ползла, неуклюже упираясь туманными ладонями в холодную поверхность, снова и снова заваливаясь на бок.
[Это сложнее, чем просто лежать... ]
Холод лестницы, безжизненный и постоянный, отдавался во всем ее эфемерном существе.
Но она продолжала. Ступень за ступенью. С каждым новым усилием управление туманными конечностями становилось увереннее. Плавнее становился толчок, четче постановка "рук". Виляние туловища, сначала хаотичное, как у неловкой гусеницы, постепенно превратилось в осознанное движение для баланса.
[Похоже на змею...] – мелькнула мысль, когда она в очередной раз извилисто подтянула тело на следующую плиту.
Чем увереннее становились движения, тем сильнее наступала скука. Монотонность бесконечного белого подъема в черную пустоту давила на сознание сильнее, чем первая паника. Чтобы не раствориться в этом однообразии, она придумала себе точку опоры.
Счет.
[Один...]
[Два...]
[Три...]
Числа структурировали бесформенное время. Они же стали метками прогресса. На двадцать пятой ступени она перестала заваливаться при ползании. На сороковой движение стало ровным, без змеиного изгиба.
[Наконец-то...]
На пятидесятой она впервые остановилась, не чтобы перевести дух (его не было), а чтобы попробовать встать. Попытка закончилась мгновенным падением обратно на плиту.
[Не хочу ползать все время...]
Она продолжала ползти и считать. На шестидесятой снова была попытка встать. Стояла несколько мгновений, ощущая непривычное вертикальное напряжение в "ногах", прежде чем потерять равновесие. На семидесятой она простояла дольше. На восьмидесятой сделала первый шаг. Один. Затем второй. Рухнула на третьем, но падение уже было не обвалом, а контролируемым сползанием.
[Уже лучше.]
Переход от ползания к хождению не был мгновенным озарением. Это был медленный, почти невидимый сдвиг.
На девяносто восьмой ступени она проползла лишь половину плиты, прежде чем поднялась и прошла остаток пути на ногах, качнувшись лишь раз. На девяносто девятой прошла три четверти. На сотой она отползла от края, встала и не упала. Сделала шаг. Потом еще. Не думая о балансе, не рассчитывая каждый перенос веса.
Движения оставались скованными, осторожными, но в них появилась непрерывность. Пауза между шагами сменилась ритмом. Это был не триумф, а естественный итог. Она шла, и каждый шаг казался наградой.
[Хах. Весь труд окупился.]
Она была так поглощена этим достижением, этим новым, почти механическим ритмом "шаг-счет-шаг", что перестала замечать саму лестницу. Она стала просто фоном, белой разлинованной бесконечностью.
[Сто двадцать. Сто двадцать один...]
Мысли сузились до числовой последовательности. Окружение, чернота, холод. Все отступило, превратившись в смутный периферийный шум. Ее мир свелся к очередной плите, следующему числу и туманным ступням, методично опускающимся на белизну.
[Сто двадцать два...]
И на этом шаге внимание вернулось. Резко и болезненно. Не внешним ударом, а внутренним сдвигом. Туманная стопа опустилась не на привычную идеальную гладь, а на что-то другое. Что-то, что контрастировало не цветом, а самой своей сутью, нарушением безупречной плоскости.
[АЙ!]
Мысль была внезапной, чистой реакцией на столкновение с иным. Она замерла, оторвав "внимание" от предстоящего пути и опустив его под ноги. Туда, где ее серая, клубящаяся ступня лежала не на белой плите титанической лестницы, а на чем-то, что было...
[Выпуклое. И твердое. И чужое.] — импульс отдернуть ногу столкнулся с другими.
[Что это?] — исследовать, узнать, понять.
Осторожно, она опустила руку вниз, позволив туманным "пальцам" облечь находку.
Ощущения пришли отчетливее, чем от самой лестницы. Объект был твердым, но не абсолютно. Под давлением он слегка подавался, проявляя скрытую гибкость. Поверхность была гладкой, отполированной до холодного совершенства, но рельефной. Ее внимание скользнуло по выпуклостям и впадинам, наметив форму: плавный изгиб, два углубления выше, с одним ниже и шире.
[Это лицо?..] — мысль возникла мгновенно, но была отброшена. Нет, не лицо. Нечто, что его имитирует, скрывает, заменяет. Глубина памяти, пустой и темной, выдала более точное слово.
[Маска.]
Она подняла находку. Маска лежала на ее раскрытой туманной ладони, безликая и безмолвная.
[Совершенно "белая". Как и лестница.]
Но эта белизна была иной, не безличной плоскостью, а завершенной формой, кристаллизовавшей в себе пустоту. Ее сознание, жаждавшее хоть какого-то образа, зафиксировало маску с болезненной четкостью: овал, сглаженные скулы, гладкие щеки, пустые глазницы, безгубый разрез рта.
Свободной рукой она провела по холодной поверхности маски, ощущая каждую выпуклость. Затем, медленно, та же рука поднялась к ее собственному "лицу" — к тому месту, где в туманном сгустке головы должно было быть что-то узнаваемое. Пальцы встретили лишь бесформенную, клубящуюся текстуру, легкое сопротивление, больше похожее на плотный дым. Ни костей, ни кожи, ни черт.
Меланхолия, тихая и тяжелая, накрыла ее. Она смотрела на маску, потом мысленно на свое тело. Этот туман, едва держащий форму, расплывающийся при малейшей потере концентрации. Этот скудный способ восприятия, это смутное осязание, рисующее мир в сознании, и больше ничего. Ни звука, ни запаха, ни света. И эта пустота внутри, отсутствие имени, воспоминаний, прошлого.
[Кто я?..] — вопрос возник не из любопытства. Из необходимости. Как точка опоры в падающем мире.
Она попыталась найти ответ в себе. В том сгустке серого тумана, который называла «собой». Ни имени. Ни лица. Ни голоса. Ни одного воспоминания, за которое можно зацепиться.
[Пусто. Внутри — пусто.]
Она была сознанием без содержания до лестницы, без прошлого. Существу, которому нечего о себе сказать.
[Но если во мне ничего нет... то кто же это сейчас думает? Кто чувствует этот холод? Кто боится?]
Противоречие сжало её изнутри. Она была — но не могла объяснить, чем. Она была...
[Я не знаю, кто я. Но я есть. Это единственное, в чём я уверена.]
И этой хрупкой, почти бессмысленной уверенности пришлось стать фундаментом.
Хруст. — Он был не слышен ей.
[Сейчас — я клубящийся туман. Но я найду способ. Вернуть тело. Найти имя.] — уверенность была хрупкой, почти наивной.
Треск. — также остался не замечен ею.
[А было ли оно у меня... это... тело? Было ли у меня имя?.. Была ли я в принципе до своего пробуждения?.. Была ли..] — мысль оборвалась. Маска в ее руке дернулась.
Не она сама пошевелила ею. Маска дернулась сама.
[Чт..]
Прежде чем успела среагировать, находка вырвалась из ее ослабевшей хватки. Белая форма рванулась к ее лицу с неестественной, резкой силой. С обратной стороны, из глазниц и разреза рта, вырвались отростки. Длинные, веретенообразные, похожие на чёрные костяные пальцы без кожи. Они впились в туманное вещество ее головы с мертвенной хваткой.
[Нет!]
Мысленный крик смешался с паникой. Она отшатнулась, потеряла равновесие и едва не свалилась с бокового края ступени в черную бездну. Сейчас холод, исходящий маски, был иным. Не нейтральный холод похожий на холод лестницы, а активный, впивающийся, высасывающий. На его фоне плиты под ногами казались почти теплыми.
[Отпусти!]
Она инстинктивно выставила свободную руку, упершись ладонью в холодную поверхность маски, пытаясь отодвинуть ее. Но пальцы-щупальца лишь впились глубже, цепляясь за саму субстанцию ее существа. В сознании вспыхнуло чистое, животное желание.
Отцепить, оторвать, избавиться.
Началась борьба. Беззвучная и отчаянная.
Ее левая рука рванулась вверх, схватила несколько тонких, костяных пальцев, обвивших ее правый "висок". Хватка была чудовищно сильной. Она сжала туманные пальцы, надавила, потянула на себя. Возникло мучительное ощущение. Не боли, а разрыва, растяжения. Ей казалось, что вместе с пальцами маски она отдирает и вытягивает клочья собственного тумана, часть самой себя. Туман в месте хватки заклубился яростнее, стал беспокойным.
С трудом, с мысленным стоном, ей удалось отцепить первую пару щупалец. Они отделились с ощущением липкого сопротивления. Хватка ослабла, но не исчезла. Она перенесла внимание на другую руку, упертую в маску, и, собрав всю силу, рванула ее от лица, одновременно толкая маску в сторону.
В процессе отрыва пальцы маски, по туманному "лицу" остались не царапины в привычном смысле, а борозды хаоса, линии, где структура тумана рвалась и беспорядочно смешивалась, оставляя после себя временные вихри.
Маска отлетела на плиту с глухим, ощутимым тук-ом, которого не должно было быть в этом беззвучном мире. Но связь не прервалась. Одно из щупалец, вытянувшееся изо рта маски, все еще цеплялось за ее руку, не желая отпускать.
Она почти вернула самообладание, переводя несуществующий "взгляд" с своей искалеченной, бурлящей головы на лежащую маску. Почти..
Маска дернулась в последний раз. Коротко, резко. Ее "ротовое" щупальце, все еще обвивающее ее левую кисть, сомкнулось.
Ощущение было мгновенным и шокирующим. Часть тумана, формировавшая кончик одного ее "пальца", просто… исчезла. Будто ее выкусили, отсекли и втянули в белую скорлупу. Край конечности стал рваным, нестабильным, из него беспорядочно выплескивались клубы серой субстанции.
Паника сменилась чем-то другим. Чистой, неконтролируемой яростью. Эмоция, новая и всепоглощающая, затопила сознание.
С диким, безмысленным порывом она набросилась на маску. Ее правая рука вцепилась во все пять тонких пальцев, торчащих из левой глазницы. Она сжала их в кулак и, с резким, жестоким рывком, вырвала с корнем. Что-то хрустнуло, не звук, а вибрация, передавшаяся в ее руку. Вырванные щупальца тут же рассыпались в ее хватке на мелкую пыль.
Она не остановилась. Та же участь постигла пальцы правой глазницы, а затем длинные отростки изо рта. Каждый рывок сопровождался той же хрустящей вибрацией распада.
Когда последнее щупальце рассыпалось, она все еще сжимала в руках пустую белую маску. Ярость не утихла. Она подняла ее над головой и обрушила на каменную плиту.
Удар. Еще удар. Еще.
Она била, не считая, не думая, повинуясь лишь слепой потребности уничтожить. От каждого удара по холодной, невозмутимой поверхности лестницы в ее туманные руки отдавалась тупая, сокрушающая вибрация. Руки бурлили, теряя форму от диких усилий и тут же собираясь вновь.
Неизвестно, сколько ударов она нанесла. Но в какой-то момент под ее кулаками что-то изменилось. Не треснуло, а расплющилось, потеряло структуру. Белый материал не раскололся на части, а превратился в пыль, однородную и безжизненную.
Она замерла, туманная грудь колыхалась от несуществующего дыхания. Перед ней, на безупречной белизне ступени, лежала небольшая кучка такой же пыли. Ни формы, ни угрозы. Просто пыль.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Наполненной эхом только что отшумевшей бури внутри нее. Она медленно разжала руки, глядя на свои туманные ладони. Они были такими же, как и прежде, если не считать рваного края на левой, откуда все еще слабо сочились клубы субстанции.
[Я...]