[Я... это сделала?]
Мысль повисла в тишине. Она смотрела на свои руки, на туман, все еще беспокойно вьющейся вокруг рваного края на левой. Потом на белую пыль на плите. От маски. От той, что хотела... что? Присоединиться? Поглотить?
[...]
[Я ее уничтожила.] — мысль была спокойной, почти безэмоциональной. И это пугало больше, чем сама схватка.
Почему она не чувствовала ничего? Ни облегчения, ни гордости, ни даже отвращения к тому, что только что сделала. Только холодную пустоту там, где должна была быть реакция.
Она перевела "взгляд" внутрь. Туда, где только что бушевало. Там теперь была пустота, но не прежняя, а истерзанная, изможденная. И из этой усталости проступал страх. Не перед лестницей. Не перед масками. Перед собой.
[Это нормально уничтожать то, что пытается уничтожить тебя?..] — спросила она себя. И не нашла ответа. Потому что у неё не было "нормально". Не было мерки, опыта, памяти о том, кем она была до пробуждения.
[Та ярость...]
Она попыталась вспомнить тот момент, но память давала лишь обрывки: слепое, всепоглощающее чувство, сметающее все на своем пути. Разум не руководил ею. Она сама стала этой яростью. Перестала быть наблюдателем, мыслящим существом. Превратилась в чистое, неконтролируемое действие. В желание рвать, крушить, стирать в пыль.
[Это была не я... Это было во мне...]
Но это была она. Ее рука сжимала щупальца. Ее воля, пусть и искаженная до неузнаваемости, заставляла тело двигаться. В тот момент не было разделения. Было полное слияние. И это слияние пугало больше всего.
[Что еще во мне есть? Что еще может проснуться?] — мысль пронеслась, острая и неотвязная. Она была пустой, без памяти, без формы. Кто знает, что еще скрывалось в этой пустоте? Древние страхи? Безумие? Жестокость, не требующая повода? Лестница вывалила на нее одну угрозу. Маску. А что вывалит следующей? И, что хуже...
[Что я еще сделаю, когда это произойдет?..]
Вопросы висели в сознании, тяжелые и безответные. От них некуда было деться. Не на что отвлечься, кроме белой плиты под ногами и черной пустоты вокруг.
[...]
[Всё. Хватит. Хватит вопросов без ответов. Пока что..]
Она мысленно оттолкнула их, как отталкивала маску. Не потому что нашла опровержение. Не потому что нашла решение. Не потому что сил на эту внутреннюю трескотню больше не было. А потому что боялась продолжить.
Она свела "взгляд" к текущему положению.
[Это так и останется?.. Оно необратимо?..] — Она "смотрела" на свой туманное тело, поврежденное в схватке, на место отсутствующего пальца.
Был ещё один вопрос.
[И что теперь?..]
Она чувствовала мир через свои скудные чувства, рисующие его через прикосновение. Перед ней белая лестница. Все тот же выбор, упрощенный до примитива: верх или низ. Она уже сделала выбор когда-то, и этот выбор привел ее сюда, к маске и к ярости.
[Я ошиблась? Путь был не верным..?]
Или нет. Не было способа это проверить. Но раз уж она начала подниматься, менять решение сейчас, после всего, казалось глупостью. Это было хоть какое-то направление. Хоть какая-то цель.
Она медленно поднялась на ноги. Туманное тело отозвалось привычной, отработанной стабильностью. Она сделала шаг. Поставила ногу на следующую плиту, минуя белую пыль.
[Сто двадцать три.]
Счет вернулся сам собой, как автоматический ритуал, как мантра, заглушающая все остальное. Число. Следующее число. Следующий шаг. Механическое движение вперед. Это было не решение, не надежда. Это было просто действие. Единственное, что у нее сейчас оставалось.
Она пошла.
[Надоело.]
Мысль возникла на тысячной ступени и повисла там, тяжелая и безрадостная. Она остановилась, больше не из-за усталости, а из-за этого внезапного, тошнотворного пресыщения. Счет, который раньше структурировал хаос, теперь превратился в бессмысленную тягомотину. Тысяча. Что это значило? Ничего. Ровно столько же, сколько и один, и десять, и сто. Просто число, отмеряющее белизну.
Она перестала считать. Ритуал умер сам собой, без помпы, с тихим хлопком скуки. Теперь она просто шла.
Шаг.
Пауза.
Шаг.
Монотонность подъема впитывалась в нее, становясь частью фона существования.
И в этой монотонности, лишенной внешних событий, внимание — вынужденно, от нечего делать — обратилось внутрь. К телу, которое она так долго старалась игнорировать, используя его лишь как инструмент для движения.
[Что-то... не так.]
Она подняла руку перед собой, вернее, то, что служило ей рукой. Серый, клубящийся сгусток. И замерла. Он был не таким, как раньше. Контуры, всегда плывущие и нечеткие, будто дым на ветру, стали... плотнее. Они меньше расползались, лучше держали форму вытянутой конечности с утолщением в конце. При близком "рассмотрении", сосредоточении тактильного внимания, она ощущала не просто бесформенную массу, а некое подобие структуры, слабое, но отчётливое сопротивление, как у плотного тумана.
[Он уплотняется.]
Она коснулась "лица" другой рукой. Там, где раньше пальцы просто проваливались в бесформенную пустоту, теперь встречалось легкое, но такое же отчетливое сопротивление. Как будто внутри клубящейся массы начал формироваться каркас.
И тогда она вспомнила про рану. Про то место на левой руке, где маска откусила кусок. Она посмотрела туда.
И чуть не "вздрогнула" всем существом.
Рана не затянулась. Наоборот. На фоне новой, чуть большей плотности окружающего тумана она выглядела чудовищно четко. Край был не просто рваным, а будто бы обугленным, нестабильным. Серая субстанция здесь не клубилась плавно, а дергалась, выплескивалась мелкими, хаотичными вихрями, будто кипя. Это было бельмо. Явный, уродливый дефект на фоне медленного, пугающего улучшения.
[Будто шрам, который никогда не заживет. Будто напоминание.]
Она долго смотрела на этот шрам, и странное чувство,. смесь отвращения и болезненного любопытства, заставило ее коснуться его. Ощущение было иным, чем от "здоровых" частей. Холоднее. Более… пустое. И в то же время болезненное, не болью, а ощущением неправильности, разрыва.
[Почему тело меняется?] — мысль пришла сразу за наблюдением.
[От чего? От подъема? От времени? Или…] — она вспомнила маску. Белую пыль. Свою ярость.
[…от того, что я сделала?] — ответа не было. Было лишь тихое, нарастающее беспокойство.
Сдавшись, она опустила руки и снова пошла. Но теперь она не могла отвлечься. Внутренний сдвиг повлек за собой и сдвиг в восприятии внешнего мира.
Раньше осязание было смутным чувством давления и температуры. Теперь оно стало… детальнее. Она не просто чувствовала под ногами плоскость. Она чувствовала микронеровности холодного камня, едва уловимую шероховатость, которую раньше мозг игнорировал как фон.
[Слышу?..] — удивилась она, замирая на середине шага. Нет, не слышала. Но что-то изменилось. Вибрация от ее шага, передававшаяся через туманные ноги в "тело", теперь воспринималась не просто как толчок. Она имела… отзвук. Как будто пространство вокруг нее, сама лестница, отзывалась на ее движение едва уловимым эхом, которое она чувствовала не ушами, а всей поверхностью своего уплотняющегося тумана. Это было похоже на слух глухого, который "слышит" музыку, прижавшись к колонке, через кости, через кожу. Теперь ее туманная "кожа" начинала это улавливать. Тишина перестала быть абсолютной. Она наполнилась тихим гулом ее собственного движения, отраженным от бесконечных каменных громад.
А потом пришло "зрение". Не внезапно, а как естественное развитие этого нового, расширенного тактильного поля. Осознала, что чувствует не только плиту под собой и соседнюю следующую, но и ту, что на три, а то и четыре ступени выше. Она чувствовала их массивность, их холод, их расположение в пространстве, будто на ее туманное тело давило невидимое силовое поле, очерчивающее контуры мира. Это не было видением света и цвета. Это было видением присутствия, объема и расстояния, нарисованным одной лишь чувствительностью. Она "видела" лестницу вокруг себя в радиусе нескольких десятков метров, смутно, размыто, как сквозь густой туман, но "видела".
Остановившись на середине очередной гигантской плиты, она обернулась, вернее, позволила этому новому полевому восприятию скользнуть вниз, по пройденному пути. Бесконечный, уходящий вниз гигантских ступеней. И вверх такой же.
Вместо ответов новые чувства принесли только больше вопросов, более гнетущих.
[Почему это происходит со мной?] — думала она, машинально продолжая путь, теперь уже воспринимая каждый шаг в объеме, с эхом.
[Чего ждать от этого подъема дальше? Будет ли у него вершина? Или это навсегда?]
И самый страшный вопрос, тихий и беспощадный:
[Это… наказание?] — мысль оформилась с пугающей четкостью.
[Мое беспамятство. Это скудное, ущербное восприятие. Это тело-туман, которое теперь еще и меняется без спроса… Все это — наказание? За что?!]
Она не знала. Она хотела знать. Отчаянно, до боли. Но лестница молчала, отвечая лишь холодом плит под ногами и бесконечной перспективой подъема, которая теперь была не просто белой линией, а огромным, давящим объемом в ее новом, обостренном, беспокойном восприятии.
[...]
Итак она шла. С каждым шагом новое, восприятие, будто пульсируя, крепло и "прорастало" чуть дальше. Было ощущение, что её собственный туман, становясь плотнее, служил не только телом, но и антенной, улавливающей эхо и контуры гигантских плит. Расстояние, которое она могла охватить, медленно увеличивалось: от десятков метров до ста, потом до двухсот. Это шло плавно, почти незаметно, превращаясь в новую норму.
А затем произошёл скачок.
[...!]
Это было не постепенное растяжение, а внезапный, внутренний толчок, словно в её сознании щёлкнул невидимый переключатель.
[ВА-а-а!]
Мысленный крик сорвался непроизвольно. Её остановило не физическое препятствие, а шквал информации, обрушившийся в новое поле восприятия. Радиус охвата не просто увеличился, он взорвался, умножившись на порядки. Теперь она чувствовала не сотню ступеней впереди и позади.
Она чувствовала всё.
Точнее, колоссальный фрагмент. Её тактильно-пространственное "зрение" одним махом охватило невообразимый отрезок пути. И картина, которая сложилась в её сознании, заставила её застыть на месте, парализованную не ужасом, а чистым, немыслимым масштабом.
[Скручивается..]
Лестница была винтовой.
Огромной, титанической, белой спиралью, уходящей в непроглядную черноту в обе стороны. Она видела её изгиб. Чувствовала его. Радиус этого витка был чудовищным — тысячи, десятки тысяч гигантских ступеней, прежде чем пологий подъем завершал полный оборот. Высота одной ступени казалась ничтожной по сравнению с общим подъёмом, но их количество, эта бесконечная череда, создавала иллюзию почти вертикальной стены, закрученной в безупречную спираль. Чернота вокруг не исчезла, но стала словно прозрачной для её нового чувства, она ощущала пустоту как объём, в котором парила эта циклопическая каменная спираль.
[Такая большая...] — мысль была жалкой, детской попыткой осмыслить неосмыслимое. Она была песчинкой не просто на склоне горы, а на внутренней поверхности колоссальной "раковины", чьи края терялись в бесконечности выше и ниже.
[...?]
И тогда, в этом расширенном восприятии, она это заметила.
[...!]
На поверхности белых ступеней, далеко внизу и чуть выше, в разных точках гигантской спирали, происходило крошечное, почти незначительное движение. Из гладкой, почти безупречной плоскости лестницы что-то выпирало, отделялось и падало. Падало в чёрную пустоту между витками.
Это были маски.
Такие же белые, гладкие, мёртвые. Они отрывались от лестницы, будто созревшие плоды с каменного дерева, и бесшумно уносились вниз, в непроглядную глубину, где, возможно, существовало дно, а возможно и нет.
[Ну нет... теперь их много...] — прошелестела мысль, полная леденящего отчаяния. Одна маска едва не поглотила её. А их здесь... бесчисленное множество. Они рождались из самой лестницы, из материала её ступеней.
Воспоминание о мертвенном холоде щупалец, о хватке, высасывающей её суть, пронеслось по её существу с такой силой, что всё её туманное тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Отвращение к ним смешалось с внезапным, острым страхом перед самой собой, перед той яростью, что они в ней пробудили.
[ВА-а-а!]
На мгновение ей даже показалось, что вечный, нейтральный холод лестницы под её ногами стал таким же впивающимся и враждебным, как холод маски.
[...]
И в этой точке, на вершине нового восприятия и на дне нового страха, в абсолютной тишине гигантского пространства, в её сознании родились два вопроса. Не тревожные, не панические, а тихие, простые и оттого всесокрушающие.
[Чего я добиваюсь этим подъёмом?]
Тишина. Никто не ответил. Даже она сама.
[Зачем я это делаю?..]
Она ждала, что внутри возникнет что-то. Инстинкт, надежда, хотя бы глупое "потому что надо". Но вместо этого пришла пустота. Не та, в которой она проснулась. Другая. Холодная, трезвая, беспощадная.
[Весь этот подъём...]
Она посмотрела вверх, своим внутренним взором охватывая бесконечную белую спираль, уходящую в никуда.
[...Бессмысленный Абсурд.]
Она произнесла это мысленно и... ничего не изменилось. Слова отдались в ней гулким эхом.
Можно сказать, что она карабкалась по склону бесконечной раковины, не зная, что наверху, не зная, есть ли это "наверху" вообще. Не было смысла. Был только подъём ради подъёма. Движение, вызванное первобытным инстинктом и подкреплённое детской логикой.
[Что мне делать?..]
Однако абсурд это не ответ. Это просто констатация. А ей нужно было что-то делать дальше. Даже если "дальше" не имело смысла. Особенно если не имело.
Толчок
И в этот момент лестница дрогнула. Будто сама бездна услышала её мысли и решила напомнить: да, ты поняла. И что дальше?
Это был не звук. Это было физическое ощущение, прошедшее сквозь камень в её туманные ноги, в её уплотняющуюся субстанцию. Глубокий, низкочастотный толчок, будто где-то в самых недрах этой гигантской структуры что-то шевельнулось, содрогнулось в ответ.
[А-а-а!] — она вскрикнула мысленно, едва удержав равновесие. Её туманное тело качнулось, край ступени внезапно показался опасно близко.
[Что это было?..] — пронеслось в голове, заглушая на мгновение оцепенение от абсурда.
Толчок не повторился. Лестница вновь замерла в своей вечной, холодной неподвижности. Но что-то изменилось. Ощущение было таким же чётким, как контакт с плитой. Это пришло снизу. Из глубин, куда падали маски. Будто её отчаянная, бессмысленная мысль не просто повисла в пустоте, а коснулась чего-то. Чего-то огромного, спящего и...
Откликнувшегося.