В небе плыли облака.
Светило опускалось ниже, уходя за горизонт.
День сменялся ночью.
А на земле, вдали от двух, всё ещё лежало третье — маленькое, серое, поломанное, с руками, выпачканными в крови. Она не двигалась. Она не слышала ни хруста, ни треска, ни того, как мир меняется вокруг неё.
Но это было не навсегда.
Последние лучи уходящего светила касались её лица.
И где-то там, в глубине, в той самой пустоте, куда ушло и растворилось её сознание, что-то дрогнуло.
Ночь пришла не сразу.
Сначала небо потемнело до густой синевы, потом до черноты, в которой одна за другой загорались звёзды. Они медленно ползли по небосводу, от горизонта к горизонту, и никто не считал их движение. Только время, которое текло сквозь неподвижные тела, сквозь застывшую кровь, сквозь сухую траву, которая давно забыла, что такое жизнь.
Только звёзды. Холодные, колючие, равнодушные.
И тишина.
Абсолютная.
Даже ветер не тревожил эту ночь.
Она не слышала.
Она вообще ничего не слышала с того момента, как вопль разорвал её барабанные перепонки. Мир для неё превратился в вибрацию: глухую, далёкую, почти неразличимую. Только когда что-то сотрясало землю, она чувствовала это телом: лёжа, распластанная на мёртвой траве.
Она не чувствовала даже этого.
Сознание ушло в самую глубокую тьму, куда не добирались ни боль, ни страх, ни воспоминания. Там не было ничего. Только пустота. Только покой, похожий на тот, что был в самом начале — до лестницы, до пробуждения, до всего.
Но покой этот не был вечным.
Тело проснулось раньше разума.
Сначала просто движение. Пальцы левой руки дрогнули, сжались в кулак, разжались. Потом ноги. Судорожное, неосознанное подтягивание коленей к груди. Тело сворачивалось в позу эмбриона — маленькое, серое, оно сжималось, будто пыталось спрятаться от чего-то, чего разум ещё не видел.
Она застонала.
Сдавленный, горловой звук, не мычание, не крик, не плач. Что-то среднее. Он вырвался сам, без её воли, вместе с воздухом, который с трудом прошёл сквозь сжатые челюсти.
Зубы.
Она стискивала их так сильно, что дёсны кровоточили. Тонкие струйки алого стекали по подбородку, смешивались с засохшей кровью на шее, на груди. Давление — невыносимое, сжимающее челюсти с такой силой, что казалось — ещё мгновение, и зубы начнут крошиться.
Тело выгибалось.
Спазмы резкие, болезненные, проходили по спине, по животу, по ногам. Они сжимали мышцы, заставляли дёргаться, биться о землю. Сухая трава впивалась в кожу, оставляла мелкие царапины, но она не замечала. Тело будто жило своей жизнью: мучительной, судорожной, пока разум медленно, неохотно возвращался из пустоты.
Слёзы.
Они потекли из закрытых глаз, не от боли, не от страха. От чего-то другого. От того, что её снова оставили. Снова. Как тогда, на холме, под деревом с белыми лепестками. Кто-то был рядом, она помнила тепло, помнила прикосновения, помнила голос, а потом открыла глаза и никого.
Тело плакало за неё.
Тот же момент, но болезненней. Когда возвращаешься из тепла в холод, из чьих-то рук в пустоту. Когда открываешь глаза и понимаешь: тебя снова оставили. Снова никто не пришёл. Снова только ты и тишина.
Спазмы утихали. Дыхание выравнивалось — рваное, хриплое, но уже не такое отчаянное. Зубы разжались — медленно, с трудом, будто кто-то разжимал челюсти невидимыми пальцами.
Разум вернулся.
Не сразу. Сначала просто ощущение себя. "Я есть". Потом ощущение тела. "Мне больно". Потом вопросы. "Где я? Что со мной?"
Она открыла глаза.
Темнота.
Первое, что пришло — ничего. Пустая голова. Будто кто-то стёр всё, что случилось после того, как она упала. Будто вырезали из неё, оставив только смутное, тягучее чувство потери.
Она не помнила.
Ни вопля. Ни удара. Ни полёта.
Не понимала почему тело болит, почему она не чувствует правую руку.
Только... пустоту. И холод. И ощущение, что что-то важное ушло навсегда, а что — непонятно.
[...]
Звёзды.
Они висели над ней: тысячи, десятки тысяч. Холодные, равнодушные, они смотрели сверху, не мигая. Она смотрела на них несколько мгновений, не понимая, где находится, не помня, что случилось.
Зрение прояснялось медленно.
Сначала просто пятна. Чёрные силуэты на фоне звёзд. Она подумала облака. Но облака не стоят на месте так неподвижно. Значит пальцы длани. Но они не имеют таких чётких, пугающих очертаний.
Она моргнула.
Силуэт обрёл форму.
Огромный. Он нависал над ней, чёрный на фоне звёздного неба, закрывая собой и своими рогами десятки светил. Он был "живым", она чувствовала это по вибрации, которая исходила от него, по тому холоду, который он излучал.
"Большой?"
Мысль мелькнула и угасла.
[...]
Нет. Не "Большой".
Тогда кто это?
Она смотрела, придерживая сломанную правую руку, пытаясь разобрать детали, и с каждым мгновением ужас внутри неё рос.
Рога.
Они росли из глазниц.
Не из лба, из пустых, чёрных глазниц черепа, которые смотрели прямо на неё. Тонкие, ветвистые, они тянулись вверх, в звёздное небо, и на их фоне звёзды казались блёклыми, мёртвыми.
Тело.
Она перевела взгляд ниже.
Шея — оболочка с дырой, в которой было что-то серое, почти чёрные, они пульсировало в такт чему-то, чего она не слышала.
Она не сразу поняла, что именно.
Языки.
Длинные, тонкие, они копошились в черноте, выползали наружу из этой дыры, скручивались, облизывали пустоту. Они были похожи на червей — серых, почти чёрных, влажных, отвратительных.
Она смотрела на них, и внутри просыпался первобытный, животный ужас.
Передние ноги.
Они были длинными, слишком длинными. Они сгибались в трёх местах, и на концах, там где должны быть копыта она увидела пальцы. Тонкие, узловатые, они шевелились, перебирали воздух, будто искали, за что ухватиться.
Задних ног не было.
Только культи, рваные, чёрные, они заканчивались там, где должны быть бёдра.
Ни шерсти. Ни кожи.
Только мышцы, обнажённые, серые, почти чёрные в звёздном свете. Они будто перекатывались под прозрачной плёнкой, двигались сами по себе, без костей, без скелета.
Оно смотрело на неё.
Память вернулась ударом.
Не просто воспоминание. Вспышка. Целая жизнь, если то, что она прожила, можно было назвать жизнью, пронеслась перед глазами за одно мгновение.
Лестница. Белая, бесконечная, уходящая в никуда. Её первое "здесь".Маска, которая вцепилась в лицо, впилась щупальцами в туманную плоть. Тогда она впервые почувствовала, что её могут поглотить.Ярость. Слепая, всепоглощающая, та, что превратила её в зверя, крушащего белую скорлупу о камень.Чёрное нечто. Погоня через обломки. Та игра, где она была жертвой, а её страхом забавлялись.Океан. Тьма, холод, давление, а потом берег, тело и этот запах, сладкий и зовущий.Ощущение чужих коленей вместе с теплым, нежным касанием пальцев.Большой и Маленький. Ощущение их присутствия. Красный плод на камне._Их смерть. Хруст костей. Алое на траве.
Всё это боль, страх, надежда, ярость, отчаяние — схлопнулось в одну точку.
То же чувство.Та же пустота что и при появлении.
Только теперь она была не на лестнице. И тело было не туманом. Но пустота... пустота была той самой. Словно лестница была лишь прологом, маска — первым предупреждением, а чёрное нечто — неуклюжий ребёнок. Словно всё это время что-то внутри этой пустоты ждало, копило силы, чтобы наконец обрести форму.
Форму, которая сейчас стояла перед ней.
Смотрела на неё.
И она поняла. Не разумом. Всем своим израненным, истекающим кровью существом. Вкус этой пустоты она знала слишком хорошо. Он был в каждом её шаге по бесконечной лестнице. В каждой секунде беспамятства. В каждом вопросе "кто я?", оставшемся без ответа.
[Пустой...]
Слово пришло само. Точное. Беспощадное. Оно не было проклятием. Оно было именем.Именем того, кто носил пустоту внутри себя.В нём не было ничего, кроме отсутствия всего. Ни злобы, ни боли, ни цели. Только бездна, которая смотрит на тебя из пустых глазниц.
Вся боль, которая мучила её до этого момента — осколки в плече, содранная спина, разбитые рёбра, — всё это исчезло.
Не ушло. Отступило.
Потому что на смену пришёл страх.
Холодный, липкий, сжимающий горло. Парализующий. Он сковал каждую мышцу, каждый сустав, каждую частицу её тела. Она не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Не могла даже дышать.
Её глаза застыли.
Она смотрела прямо. На шею Пустого. На дыру, из которой торчали языки-черви. На то, как они шевелятся, копошатся, тянутся к ней.
[...!]
Нижняя челюсть оленя отпала.
Без звука. Без хруста. Просто — отделилась и упала на землю, рассыпавшись на мелкие куски.
Плоть раскрылась.
До самого солнечного сплетения. Теперь она видела всё — каждый позвонок, каждое ребро, каждый орган, который давно перестал быть живым. И среди всего этого — черви. Их стало больше. Они выползали изнутри, облепляли кости, свисали гроздьями, тянулись к ней.
Пустой сделал шаг.
Она почувствовала вибрацию — глухой удар копыт-пальцев о мёртвую землю. Ещё шаг. Он приближался. Черви в его пасти зашевелились быстрее, нетерпеливее — они тянулись к её правой руке. К той, что была сломана, усеяна осколками, висела плетью.
Страх отпустил.
Не исчез. Просто… ослаб. Ровно настолько, чтобы она могла сделать шаг назад.
Она отступила.
Черви ускорились. Они вырвались из "пасти" — длинные, тонкие, они метнулись к её руке, обвили кисть, предплечье, сжались.
Холод.
Мёртвый, высасывающий, он проник сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Она попыталась выдернуть руку — бесполезно. Черви держали крепко, не отпускали.
Она повернулась.
Рывок. Ещё рывок. Черви не отпускали. Она не смотрела на них — только вперёд, в темноту, в звёздное небо, которое простиралось до горизонта. Бежать. Только бежать. Если вырвется — побежит. Не оглядываясь. Не останавливаясь.
Она почти поверила, что сможет.
Что вот-вот и черви отпустят. Что она вырвется. Что это кончится. Что она проснётся. Что к ней вернётся "ТА" — та, чьи пальцы гладили её волосы, чей шёпот звал: "Просыпайся".
[...?]
Хруст.
Влажный. Сдавленный.
Она не услышала, она почувствовала его телом. Вибрацию, которая прошла сквозь позвоночник, сквозь рёбра, сквозь сердце.
Она вырвалась.
Упала на землю, на четвереньки, выставив руки вперёд, чтобы смягчить падение. Левая рука послушно упёрлась в сухую траву. Правая…
Правая, сломанная не упёрлась.
Потому что правой руки не было.
Она смотрела на пустое место, где мгновение назад была её кисть, предплечье, локоть. Культя, рваная, кровоточащая, из неё торчали осколки костей, заканчивалась чуть выше локтя.
Боли не было, был лишь нарастающий ужас с вопросом.
Где её рука?
Она обернулась.
Пустой стоял там же, где и раньше. В его пасти черви держали её правую руку. Кисть, предплечье, локоть — всё, что они схватили. Они подтянули её ближе, к самой раскрытой дыре, к черноте.
[...!]
И рука начала плавиться.
Плоть оплывала, стекала с костей, превращалась в серую, жидкую кашицу. Пальцы, которые до недавнего времени были её частью, сейчас распадались на глазах.
Она смотрела, не в силах отвести взгляд.
Ранее у неё уже отбирали часть. Палец. На лестнице. Маска забрала его.
Сейчас…
Что-то будет...
[В-Е-Е-Е-РНИ-И-И-И ЕЁ!"]
Крик вырвался из горла — хриплый, рваный, почти нечленораздельный. Она не слышала его — только чувствовала вибрацию в собственной груди. Но этого было достаточно.
Она побежала.
Не от него. На него.
Гнев питал её. Он поднимался из самой глубины, из той части, которая была до лестницы, до тумана, до всего. Он заливал тело жаром, сжигал боль, сжигал страх, оставляя только желание: раздавить, уничтожить.
Пустой стоял неподвижно, будто поглощённой процессом. Черви втянулись обратно в пасть, унося с собой остатки её руки.
[А-А-А-а-а-а!]
Она прыгнула.
Неудачно. Слишком рано, слишком далеко. Она упала, проскользила по земле, оказалась прямо под ним — у задних ног. Культей, которые заканчивались рваными обрубками.
Она вцепилась в одну из них зубами.
С силой, которой не знала раньше. Зубы, острые, мелкие, вонзились в обнажённые мышцы, прокусили, разорвали их.
Она рвала.
Пустой дёрнулся. Вибрация, глухая, яростная, прошла сквозь его тело. Он отшвырнул её ударом культи, которая всё ещё была в её зубах.
Она полетела.
Ударилась о землю — спиной, плечом, затылком. Откатилась. Вскочила. Из её рта текла её собственная кровь. Между зубов застряли клочья серых мышц. Несколько маленьких, белых зубов остались в теле Пустого — она чувствовала их отсутствие языком, но не обращала внимания.
Пустой стоял.
Культи, которые и до её атаки были в не самом хорошем виде, — начали меняться. Мышцы сократились, кости переломились, перестроились. Они отделились от тела — и втянулись внутрь. Растворились. И на их месте начал расти хвост.
Массивный. Длинный. Он вытягивался, наливался массой, заканчиваясь костяным наростом, похожим на булаву.
Пустой взмахнул им.
[Кх-а..]
Она не успела защититься, правой руки не было, левая была слишком далеко. Хвост ударил в правый бок с силой, от которой лопнули те немногие целые рёбра, от которой воздух вырвался из лёгких со свистом.
Она пролетела ещё дальше, чем в прошлый раз.
Упала. Покатилась. Остановилась.
Не встала.
Пустой навалился на неё.
Огромный, тяжёлый, он придавил её телом к земле. Она чувствовала каждую мышцу, каждую кость, каждый орган, который сжимался под его весом. И холод.
Он исходил из Пустого — ледяной, высасывающий, он проникал в неё, в её грудь, в живот, в голову. Он вытеснял тепло, вытеснял жизнь, вытеснял её саму.
Копыта-пальцы двигались по её телу. Не изучая. Не выбирая. Просто — касаясь. Они нащупывали, перебирали, сжимали — без ритма, без цели, без мысли. Плечи. Шея. Лицо. Рёбра. Живот. Бёдра. Холодные, твёрдые, они оставляли вмятины там, где надавливали слишком сильно. Она чувствовала каждый сустав, каждую фалангу.
Она не могла двинуться. Только чувствовать. Каждое нажатие. Каждый холодный отпечаток, который оставался на коже, даже когда пальцы уходили дальше.
Черви выползали из раскрытой "пасти", серые, влажные, бесцельные. Они облизывали её лицо, не спеша, не торопясь, просто потому что она была здесь. Щёки. Лоб. Губы. Закрытые веки. Вокруг глаз, туда, где слёзы смешивались с их слизью. Они не искали, они текли. Заполняли собой всё, до чего могли дотянуться.
Она чувствовала, как они проникают в уши, туда где раньше была тишина, а теперь только влажное, чавкающее присутствие. Как они обвивают шею, спускаются к груди, к животу, туда, где бьётся сердце. Холод червей проникал глубже — высасывал тепло, высасывал жизнь, высасывал саму возможность сопротивляться.
Она осознавала свою ситуацию.
Она просто расплавится. Как часть процесса. Как рука. Как пальцы. Станет той кашицей, в которую превратилась плоть её правой руки на глазах. Просто перестанет быть. Растворится в этом холоде, в этой пустоте, станет частью Пустого, ещё одним куском переваренной плоти, ещё одним воспоминанием, которого никогда не было.
[...!]
Страх вернулся.
Не тот, парализующий, который сковал её в начале. Другой. Глубинный, он кричал внутри неё из самой дальней точки, куда ещё не добрался холод:
"Я не хочу исчезнуть".
Мысль была последней. Перед тем как в ней что-то щёлкнуло.
Она кричала.
Без звука, только вибрация в горле, только слёзы, которые текли из закрытых глаз.
Но не сдавалась.
Она почти не могла двигаться. Только дёргаться. Мелко, судорожно, всем телом, распластанным под тушей. Правая культя билась о землю, размазывая кровь по сухой траве. Левая рука, зажатая, придавленная тяжестью, пыталась подкопаться под грузную тушу, но лишь скребла пальцами по земле, сдирая кожу до розового.
Ноги, их она ещё чувствовала, забились, заскребли пятками, оставляя в грязи алые полосы. Удары выходили слабыми, скованными. Не скинуть, не отбросить. Только оставить частицу себя на каждой травинке, под каждым осколком.
Воздух выходил хрипом. Она чувствовала как холод уже добрался до сердца. Как оно бьётся всё медленнее, всё слабее.
[...]
Что-то откликнулось под ней с новой попыткой выбраться.
Тепло.
Оно всё ещё здесь. Глубоко под землёй. Но здесь.
Тело потянулось к нему само.
Не разум, каждая клетка, что ещё не замёрзла. Каждая частица, что ещё держалась за жизнь.
Земля отозвалась.
Тепло потекло вверх, сквозь мёртвую траву, сквозь высохшую корку, сквозь её спину, рёбра, сердце. Оно врывалось в неё, вытесняло холод, наполняло пустоту.
Пустой замер.
Земля вокруг них начала замерзать. Трава покрывалась инеем, трескалась, рассыпалась в пыль.
[...!]
Она вырвала левую руку из-под его туши.
Подняла её.
Вонзила в пасть.
Черви впились в её ладонь, в запястье, в предплечье — но она не чувствовала. Она вливала в них всё тепло, которое собрала. Всё, что взяла у земли. Всё, что оставалось в ней самой.
Тепло рвалось наружу — не ручей, не поток. Лавина. Оно заполняло пасть Пустого, проникало в его череп, в его пустые глазницы, в те самые рога, что росли из них.
Время застыло.
Она видела, как расширяются трещины на костях. Как черви скручиваются, сгорают, превращаются в пепел. Как череп раздувается изнутри — медленно, неумолимо.
И взрывается.
Без звука. Только вибрация — такая сильная, что мир на мгновение потерял очертания.
Голова Пустого исчезла. Осколки костей разлетелись в стороны, упали на землю, замерцали в звёздном свете. Тело — огромное, обезглавленное — замерло на мгновение, а потом рухнуло.
Рядом с ней.
Она лежала на спине.
Левая рука — обожжённая, с четырьмя обугленными пальцами, которые выглядели как поломанное нечто, едва напоминающее то, чем когда-то были — медленно опустилась. Она упала ей на лицо — остывшая, мёртвая, чужая.
Глаза были открыты.
Она смотрела в небо.
Звёзды всё так же висели над ней — холодные, равнодушные. Но что-то изменилось. В воздухе. Она чувствовала это кожей — лёгкое, почти невесомое касание, которое заставило всё её тело вздрогнуть.
[...!]
Снежинка.
Она упала ей на лоб — холодная, влажная, она растаяла, оставив мокрый след. Потом вторая. Третья. Десятая.
Снег пошёл.
Он падал с чёрного неба — медленно, бесшумно, — укрывая землю, тела, кровь. Он прятал всё это безобразие под белым, чистым покрывалом. Будто пытался стереть случившееся. Будто просил забыть.
Она не могла забыть.
Слёзы текли из глаз — тихо, беззвучно. Они смешивались со снежинками на её щеках, стекали по шее, терялись в волосах.
Она плакала.
Не от боли. Боль ушла вместе с теплом, которое она влила в Пустого. Не от страха — страх умер вместе с ним. От того, что она видела. От того, что она сделала. От того, что мир оказался таким — полным абсурда, одиночества, пустоты, крови и снега, который не может ничего исправить.
Она закрыла глаза.
И осталась лежать — маленькая, серая, поломанная, без правой руки, с обожжённой левой, — под падающим снегом, в тишине, которую не нарушал даже ветер.
[...?]
Что-то коснулось её лица.
Тёплое. Нежное.
Не снежинка. Не палец. Не язык червя.
Другое.
Оно гладило её щёку — медленно, успокаивающе, будто говорило: "Всё хорошо. Ты не одна. Я здесь".
Она открыла глаза.
Снег всё ещё падал. Но в нём, в этом белом, бесконечном падении, появилось что-то ещё. Свет.
Он шёл оттуда, где небо встречалось с землёй — там, где упал Безымянный палец, где открылся горизонт. Тёплый, золотистый, он разливался по снегу, делая его розовым, живым.
[Солнце...]
Она видела его впервые. Оно было открыто для неё, не было скрыто за пальцем, за облаками. Настоящее. Живое. Оно поднималось над миром, и его лучи — такие же нежные, как то прикосновение — касались её лица.
[Она там...]
Мысль пришла тихая, почти неслышная.
Та, кто гладила её по голове. Та, кто звала "соней". Та, чьё тепло и запах она чувствовала там, в темноте, когда билась о стены своей первой темницы.
Она там. За солнцем. Или в самом солнце.
[Туда...]
Она смотрела на свет, на поднимающийся край огненного шара, и внутри, там, где только что была только пустота, появилось что-то новое.
Не надежда. Не цель.
Тяга.
Просто туда.