"Туда".
"Там".
Многие смотрят на Солнце. И думают так.
Одни представляют место без пустоты. Без этой тишины внутри, которая не уходит ни от алкоголя, ни от разговора, ни от чужого плеча рядом. Место, где можно проснуться и не спросить себя: "Зачем?" Потому что ответ будет очевиден и не потребует слов.
Другие представляют место без памяти. Без груза всех, кого похоронил. Без лиц, которые стираются быстрее, чем хотелось бы, и без имён, которые уже некому произносить вслух. Место, где прошлое наконец перестаёт сниться.
Третьи представляют место без голода. Не того, что скручивает желудок. Его терпеть можно. А того, что грызёт изнутри годами: голода по смыслу, по дому, которого никогда не было, по кому-то, кто позовёт по имени и не потребует ничего взамен.
Четвёртые представляют просто место, где тепло. По-настоящему. Не от огня, не от бега, не от злости. А от самого света. Света незримой надежды. Такого, который не гаснет.
Мечтают о вечном и мимолётном. О том, чтобы мимолётное стало вечным...
Мечтают все.
Мечтают везде.
В парящих осколках. Городах, что повисли над пустошью на обломках древних машин. В городах-крепостях за высокими стенами, на смотровых башнях, у краёв обрывов. В трущобах, что лепятся к руинам забытых эпох. В подземных городах, замурованных под поверхностью.
Мечтают по-разному. Одни глядя в небо. Другие не поднимая глаз. Третьи, кажется, вообще не зная, как выглядит Солнце, но веря, что оно есть.
И всё равно мечтают.
Мечтают там, где есть стены. И там, где стен нет.
А есть те, кто смотрит в одиночку. Скитальцы, отшельники, потерянные, те кто не принадлежит ни к одному городу, ни к одной экспедиции. Они сидят у своих маленьких костров в бескрайней пустоши, греют руки и глядят на Солнце, не щурясь. Кто-то из них уже не помнит, когда в последний раз говорил вслух. Кто-то не помнит своего имени. Но все они помнят одно: когда-то они решили идти "туда". И всё ещё идут.
Никто из них не знает, есть ли там хоть что-то.
Но смотрят.
И мечтают.
И надеются.
И верят.
Однако Солнце не отвечает никому. Оно просто поднимается и опускается по своей вечной, утомительной дуге, будто кто-то держит его на нити, опуская и поднимая, как маятник над могилой.
Или всё же отвечает? Не всем. Не всегда. Не словами. Может, просто касается раз в вечность, кого-то одного. А может, и нет. Кто скажет? Солнце молчит.
День сменяет ночь. Ночь сменяет день. Континенты медленно умирают, города угасают, имена стираются, память выцветает. От империй остаются руины, от руин камни, от камей пыль, от пыли ничего. Пустота забирает всё. Так было. Так будет.
А лучи всё текут.
Текут сквозь чёрное небо, заливают мёртвую землю. Они текут через пустоши, через выжженные леса, через высохшие океаны. Падают на осколки жизни. Там, где пустошь встречается с руинами Титана, они касаются снега, на которым, когда-то лежало что-то маленькое и серое. Давно. Слишком давно, чтобы помнить.
Падают на континент, замурованный под толщей льда. Гигантскую глыбу, внутри которой, в темноте, тепле и тесноте, растут города. Грибные фермы вместо полей. Своды, теряющиеся во тьме. Воздух, который помнит тысячи дыханий.
Города соединяются туннелями. По ним идут грузы, вести, люди. Но лёд не прощает. Туннели обрушиваются. Город оказывается отсечён. Без провизии, без связи, без соседей.
И тогда на поверхность выходят они.
Не герои. Не искатели приключений. Просто те, кто может идти. Пока завалы разбирают снизу, экспедиции идут поверху.
Они не часто видят Солнце. Но когда выходят, то смотрят. Недолго, исподлобья, щурясь от непривычно яркого света. И возвращаются в темноту, унося свет на сетчатке, единственное что можно унести.
Так было всегда.
Но не в этот раз.
Сейчас, на поверхности белого панциря, посреди не совсем очередной экспедиции, палатки жались друг к другу, укрывая спящих от ветра. Ветер гнал по насту колючую снежную крошку. И один юноша явно искал кого-то.
— Ном. Ном. Ном. Ном.
— Лили? Ты где?..
Юноша смешанных кровей пробирался через лагерь, укутанный в пуховую одежду. Короткий хвост то и дело выбивался из-под плаща, и он машинально придерживал его локтем. Из палаток высовывались головы. Одни смотрели нейтрально, другие с глухим раздражением, третьи с откровенной неприязнью, скользя взглядами по чешуе на скулах и янтарным глазам с вертикальным зрачком. Но были и те, кто выглядывал из-за полога с простым детским любопытством — маленькие мордашки с широко раскрытыми глазами, ещё не научившиеся ненавидеть. Юноша старательно не замечал никого.
Палатки жались друг к другу в плоском углублении, которое хоть как-то укрывало от ветра. Маленькие шатры из плотной ткани соседствовали с большими, из дымоходов которых тянулся вверх серый дым.
— Ном. Ном. Ном. Ном.
— Где её черти носят? — пробормотал он, обходя сани.
Их было много: большие грузовые и маленькие ручные. Некоторые уже запряжены мохнатыми существами, которые вздрагивали от холода, хотя их плотный мех казался непробиваемым. Вокруг животных горели переносные лампы, разгоняя утреннюю стылую мглу.
Небо на востоке начинало светлеть. Там, где ещё минуту назад была только тьма, проступила бледно-розовая полоса. Лучи первого солнца пробивались сквозь редкие снежинки, и каждая на миг вспыхивала крошечной искрой.
— Ном. Ном. Ном. Ном.
Он нашёл её на верхушке одних из саней. Лиловые волосы выбивались из-под капюшона, два маленьких рога едва заметно темнели на лбу. Лили сидела, поджав ноги, и грела руки над переносной лампой, глядя на восходящее солнце. Она что-то жевала.
— Лили? Вот ты где. Ха-а...
— Ном. И тебе утра доброго... — она запнулась, глядя на юношу. — Рэн? Ном. Что случилось? — девушка развернулась, и лиловые глаза блеснули в свете лампы, отражая розовеющее небо.
— Ты случилась. Почему тебя вечно тянет на рассвет?
— Новый день, новый завтрак. — она пожала плечами и снова откусила от пайка.
Юноша вздохнул, глядя на почти пустой паёк, который она подогревала прямо на лампе.
— Это замечательная причина, но ты ведь понимаешь, следующий паёк будет только на очередной остановке?
— Ааа...
Г-р-р-р-лум...
Живот Лили предательски заурчал. Смущение разлилось по её лицу, она отвела взгляд.
— Ха-а... В случае чего поделюсь.
— Так не пойдёт. — Лили мгновенно нахмурилась.
— Что не пойдёт? — в его голосе засквозило недоумение. Он склонил голову, и чешуя на скулах блеснула в первых лучах.
— Просто не пойдёт. — она покачала головой, теребя край рукава.
— Мало что ли?
Лили ещё раз покачала головой и подозвала юношу к себе жестом.
Рэн подошёл ближе, остановился в нерешительности. Лили отломила кусок от пайкового брекета и протянула ему.
— Держи.
Он замер. Хвост дёрнулся под плащом, короткий, почти незаметный, но сейчас его движение выдавало смущение.
— Я... не голоден.
— Это будет твоя порция.
— Я уже завтракал.
— Не ври. — Лили не убирала руку, глядя прямо в его янтарные глаза. — Ты не завтракал. Я видела, как ты вышел из палатки.
— Я потом.
— А я хочу поделиться сейчас.
— Да не надо, Лили, правда...
— Рэн.
Он вздохнул. Плечи опустились, челюсть разжалась. Он принял кусок, откусил, прожевал и поморщился.
— Что это?
— Грибы.
— Ужас.
— Терпи.
Он хмыкнул, фыркнул и снова откусил. На этот раз больше.
Рассвет разгорался. Небо над лагерем медленно меняло цвет — от глубокого тёмно-синего к нежному розовому, а потом к золотистому у горизонта. Солнце ещё не показалось из-за края ледяного панциря, но его лучи уже текли сквозь редкие снежинки, и каждая вспыхивала на мгновение, рассыпая по белому насту крошечные радужные блики. Ветер гнал колючую снежную крошку, сметал её в низины, оголяя ледяную гладь. Та блестела тускло, без радости, но под розовеющим небом даже этот блеск казался почти красивым.
Лагерь просыпался. Из палаток вылезали ящеры, змеи и не только. Коренастые, с широкими мордами, покрытые щитками и чешуёй. Взрослые смотрели на пару в санях по-разному: кто-то нейтрально, кто-то с раздражением, кто-то с неприязнью. А некоторые бормотали вслух. О полукровке, который не знает своего места. О серой девочке с рогами, которой здесь не место.
Рэн начал закипать. Чешуя на скулах натянулась. Хвост перестал прятаться.
— Не надо, — тихо сказала Лили.
— Они...
— Будешь злиться — станешь ничем не лучше. Их слова здесь веса не имеют. Мы все сейчас в равном положении после разрушения города.
— Знаю, но как же они... — бурчал он, сжимая челюсти.
— Р-э-э-нни.
— Ха-а... — он тяжело вздохнул. Хвост обмяк.
Но среди палаток уже бегали дети. Маленькие "Термиане", ещё не успевшие надеть всю положенную одежду, носились по снегу, подкидывали его лапами, визжали и падали в сугробы. Кто-то из них показывал пальцами на Рэна и Лили, но без злобы — просто потому что те выглядели иначе. Одна маленькая ящерка с любопытством замерла в нескольких метрах от саней, разглядывая хвост юноши широко раскрытыми глазами. Рэн заметил её, но ничего не сказал.
Лили смотрела на него несколько мгновений. Потом перевела взгляд на лагерь, на этих людей, которые ещё вчера жили под землёй в своих тёплых домах, а сегодня просыпались в снегу, потому что лёд сожрал их город. Целый город с тысячами жителей, с грибными фермами, с туннелями, которые помнили голоса поколений. Всё это осталось там, внизу, погребённое, замурованное, мёртвое.
Она отвела взгляд и тихо сказала:
— Рэн... извини.
Он замер.
— Чего?
— И спасибо.
— За что? — его голос прозвучал глухо, с ноткой растерянности.
— За всё. За то, что я... — Лили запнулась, теребя край рукава. — Может, мне не стоило влезать в твою жизнь? Может, я мешаю тебе? Но больше никого у меня не осталось...
Рэн прожевал, проглотил, потом повернулся к ней всем корпусом. Чешуя на скулах блеснула на свету.
— Не выдумывай себе всякого. Не будь тебя сейчас рядом, я бы уже что-нибудь учудил. С моим характером... кто-то должен быть рядом. Чтобы тормозил.
Они смотрели на рассвет и доедали паёк молча. Маленькая ящерка так и стояла неподалёку, привлекая к себе внимание других детей. Те подбежали, зашептались, показывая на чешую Рэна и рога Лили. Взрослые шикнули на них, но дети лишь отбежали на несколько шагов и продолжили наблюдать.
В фонаре что-то шевельнулось. Огненный дух, похожий на геккона, выпростался наружу маленьким мерцающим сгустком, поднялся на плечо Рэна. Дети ахнули. Дух лизнул огоньком крошку, которую протянул Рэн, и удовлетворённо потускнел.
— Мистер Они... он тоже меня тормозил, — добавил Рэн тише. — А теперь его нет.
Повисла тишина. Только ветер гулял по лагерю.
— Он дал мне чувство дома, — сказала Лили. — Не место. А состояние. Когда не страшно. Рядом с ним... и с тобой. После его ухода я думала, что потеряла это. Но нет. Ты же здесь.
Рэн молчал долго. Так долго, что Лили уже решила, что он не ответит.
— У меня так же, — сказал он наконец. — Но я всё равно считаю домом больше место чем чувство, место где будут только свои. Где не надо терпеть тех, кто презирает.
Она кивнула, не отводя взгляда от рассвета. Солнце наконец показалось из-за края льда, и его лучи хлынули по равнине, заливая всё розово-золотым светом. Снежинки в воздухе загорелись тысячами искр.
— Рэн... как думаешь, там что-то есть?
— Где?
— Там. — Лили чуть качнула головой в сторону светлеющего горизонта. — У солнца.
Он посмотрел туда же. Прищурился, потому что вертикальный зрачок плохо переносил яркий свет.
— Не знаю. Но смотреть можно.
— Многие смотрят. И думают про "туда". Про место без пустоты, без памяти, без голода...
— Тоже читала или слышала эти рассказы? Ты тоже так думаешь?
— Иногда. — Лили помолчала. — А потом вспоминаю, что дом — это не туда. Дом — это с кем.
Рэн ничего не сказал. Только вздохнул и откусил ещё кусок от пайка.
ГУ-У-У-У
Вдалеке завыл сигнальный рог. Низко, протяжно, по-звериному.
— Вернёмся к этому позже, — сказал Рэн.
Лили кивнула.
Лагерь почти проснулся. Всё та же суета, нервная, торопливая. Всё те же взгляды взрослых: нейтральные, раздражённые, неприязненные. Детей уже загнали обратно в палатки или к саням. Кто-то запрягал мохнатых тварей, кто-то сворачивал шатры, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку.
— Кажется, каждый здесь сейчас в какой-то мере без дома, — тихо сказала Лили.
Она смотрела на солнце.
Рэн стоял рядом.