Готовый к отправке, караван растянулся по ледяной равнине, как нитка бус, рассыпанная небрежной рукой. Сани скрипели, вьючные звери фыркали, выпуская облачка пара, Термиане подходили к ним молча. Некоторые пока не шли вовсе. Сидели укутанные и смотрели вперёд пустыми глазами.
Рэн вышагивал рядом с санями в которых сидела Лили. Хвост привычно прятался под плащом, но иногда выбивался наружу и тогда кто-нибудь из проходящих термиан бросал короткий взгляд, полный презрения или безразличия. Рэн делал вид, что не замечает.
Лили сидела на санях, поджав ноги, и смотрела на горизонт. Капюшон был натянут глубоко, пряча рога и лиловые волосы, но глаза она не прятала. Они бегали по сторонам. От одного лица к другому, от одного силуэта к следующему.
— Рэн, — тихо сказала она.
Он обернулся.
— Сходи за вещами. Мы кое-что оставили.
— Мы? — он приподнял бровь, и чешуя на скулах чуть сдвинулась. — Ты посылаешь меня?
На плече Рэна шевельнулась Искра. Огненный дух, похожий на маленького геккона, выпростал голову из-за ворота и уставился на Лили мерцающими точками-глазами.
— Часть вещей я уже взяла, — Лили кивнула на фонарь, который сейчас висел сбоку от саней, где Искра обычно грелась по ночам. Потом на походную сумку, которую Рэн раньше не замечал. Она висела с другой стороны, пристёгнутая к деревянному борту. — Видишь?
Рэн прищурился.
— И когда ты...
— Пока ты спал. — Лили чуть улыбнулась, и в её голосе проскользнули ехидные нотки. — И ещё. Я угостила тебя пайком. Утром. Помнишь?
Он фыркнул.
— Ладно. Уговорила.
Рэн развернулся и зашагал к хвосту каравана, где остались их старые сани с шатром. Искра перебралась на плечо и довольно потрескивала.
{Кажется, ей не нравится толпа.}
Рэн шёл и машинально перебирал в голове наблюдения. Лили не была затворницей. Она могла заговорить первой, задать вопрос, даже пошутить. Но стоило вокруг собраться больше чем пяти лицам и она начинала ёрзать, отводить взгляд, а потом находила повод уйти. На рассвете. В сумерках. Когда все заняты делом.
{Может, это из-за меня?}
Мысль пришла некстати. Он стиснул челюсть.
Из-за него. Из-за его вспышек. Рядом с ним на неё смотрят косо. Чешуйчатый полукровка и серая девочка с рогами — отличная пара для насмешек.
{Может, она просто не хочет быть рядом, когда я начинаю закипать от этих... от этих ублюдков.}
Но Лили уходила даже когда он был спокоен. Рэн нахмурился. Тогда в чём дело? Может, не в нём вовсе? А в них? В этих глазах, которые смотрят всегда одинаково, с неприязнью или с пустотой?
{А, какая разница.}
Он дёрнул плечом. Не его дело. Если Лили захочет скажет сама. Не захочет не вытянешь клещами. Он не умел лезть в душу. Не умел задавать правильные вопросы. Только злиться. Только закипать.
В голову полезли старые картинки.
Туннели. Холод, пробирающий до костей, даже когда стоишь у самого источника. Мать. Её чешуя, тёплая, живая, а потом нет. Обвал. Грохот камней со льдом, от которого закладывает уши. Крик, оборвавшийся слишком быстро.
Как его, маленького, полумёртвого, нашли в обвале. Как старый ящер выходил его, не потому что хотел, а потому что кто-то попросил. Сделал дело. Отнёсся как к сломанной вещи, которую починил из вежливости. А потом отвернулся.
{Не принял. Никто не принял.}
Дальше были скитания. Чужие улицы, туннели, дома, в которые его не пускали, где его терпели ровно до тех пор, пока он не начинал мешаться. Взрослые отводили взгляды, когда он просил еду. Дети швыряли камни вслед и дразнили "полукровкой", "безродным".
Он дёрнул головой, отгоняя воспоминания. Не помогло.
Теперь они шли по снегу. Все эти термиане, которые раньше смотрели сквозь него, сейчас всё так же смотрели сквозь. Или с раздражением. Или с неприязнью. Их город рухнул, их дома погребло льдом, они потеряли всё. Но даже сейчас, когда каждый здесь остался без крова, без прошлого, без надежды...
{Даже сейчас они кажется не способны взглянуть иначе...}
Он вырос. Выжил. Стал сильнее. Но для них он так и остался бельмом на глазу. Тем, кого терпят. Тем, на кого смотрят с презрением. Или, что хуже, с пустым безразличием, будто его и не существует.
{Им всё равно. Было всё равно. И сейчас всё равно.}
Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что он опять заводится. Что он идёт не воевать, а за вещами. Что Лили не просила его злиться. Но мысль утонула в горячей волне, поднявшейся из груди.
Рэн даже не заметил, как сжал кулаки. Чешуя на предплечьях натянулась, стала жёстче. Хвост выбился из-под плаща и застыл напряжённой дугой.
На плече зашипела Искра. Дух разгорелся ярче, почти обжигая, будто поддаваясь эмоциям хозяина, впитывая его ярость и возвращая её жаром.
Рэн моргнул. Остановился. Выдохнул.
— Всё нормально, — сказал тихо, скорее духу, чем себе. — Я просто... опять.
Он не договорил. Не нужно было. Искра знала. Дух всегда знал, когда хозяин срывался. Сейчас он потускнел до обычного тёплого свечения, но продолжал смотреть на него своими угольными глазками. Без осуждения. Без жалости. Просто смотрел.
Рэн потёр лицо рукавом. Хвост медленно расслабился, спрятался обратно под плащ.
{Сорвался. Опять сорвался. Из-за кого? Из-за тех, кому на меня плевать. Ха-а... Дурак.}
Он перевёл дыхание. Холодный воздух обжёг горло, но помог. Мысли встали на места.
{Она делает это не из-за меня. Не может быть из-за меня. У неё свои причины. Я спрошу. Потом. Когда она сама захочет. Когда будет время.}
Рэн тряхнул головой и зашагал дальше, к шатру. Шаг стал ровнее. Искра на плече довольно замерцала, как будто одобряя.
Пока Рэн шагал к хвосту каравана, Лили осталась одна.
Она сидела в санях, поджав ноги, и смотрела на горизонт. Солнце уже поднялось над краем ледяного панциря, и его лучи текли по равнине, заливая снег розоватым светом. Караван медленно оживал. Термиане тянулись к головам саней, семьи с детьми, одиночки с потухшими глазами. Все они проходили мимо её саней. Кто-то бросал короткий взгляд, кто-то не замечал вовсе.
(Опять. Снова этот поток. Люди, лица, взгляды. Как будто я должна вписываться, должна быть такой же, как они. Но я не такая. И никогда не буду.)
Она перевела взгляд на свои руки. Бледные, почти пепельные пальцы теребили край рукава. Взгляд сам собой упал на фонарь, висящий сбоку от саней.
Пустой.
(Искра сейчас с Рэном. Дух всегда рядом с ним, когда тот уходит далеко. Греет. Напоминает, что он не один. Мистер Они привязал их друг к другу не просто так. А меня? Кто привязал меня? Или я просто... прилагаюсь? Что за глупости...)
Она подумала о Мистере Они.
(Гора. Он был как гора. Когда мы жили у него. Для меня это были два года. После того, как я выбралась из кристалла. Два года. Всего два. А кажется целая жизнь. Или мгновение. Я уже не различаю.)
Два года. Сначала ничего. Только холод, который она помнила кожей, и темнота, которая была единственным, что она знала до того, как открыла глаза в доме Мистера Они. Он нашёл её в кристалле льда. Вытащил. Согрел. И ничего не потребовал взамен.
(Мне казалось, что он будет всегда. Спокойный, тёплый, надёжный. Как стена, за которой можно спрятаться. Как тишина, в которой не страшно. Но стены рушатся. Тишина уходит. А я всё ещё здесь.)
Он учил её языку. Терпеливо, по-своему. А она протягивая руку, слушала его и училась по крупицам. Сначала язык тела. Как он двигается, как наклоняет голову, как сжимает челюсть, когда злится. Потом отдельные слова. Она не учила их. Она узнавала. Как будто кто-то шептал ей на ухо. Он объяснял, как устроен мир, отвечал на бесконечные вопросы, которые она задавала, как ребёнок, впервые увидевший свет. Через год она уже могла говорить сама. Ещё через год могла помогать по дому.
(Рэн уже был с ним ещё до меня. Наша первая встреча была не особо приятной. Прям как помню. Он злой, колючий, как ёж. Но Мистер Они смотрел на него и на меня так... так, будто видел что-то большее. Не просто ученика и находку во льду...)
Рэн был старше её, когда она появилась. Или просто казался старше из-за своей злости, из-за того, как он сжимал челюсти и прятал хвост под плащом, будто стыдился его. Он смотрел на неё с подозрением первые недели. Потом с чем-то другим. С тем, что она не могла назвать. Может быть, с принятием. Может быть, с тем, что он сам не понимал до конца.
(Что связывало нас? Не только то, что мы все были похожи друг на друга. Мистер Они был... другим. Но казалось, что между нами было что-то большее. Что-то, чего я не знаю. Что-то, что было до того, как я проснулась во льду. Что-то, что я знаю. И не могу найти.)
Она помнила, как Мистер Они смотрел на них обоих. Как в его глазах теплилось что-то, чего она не могла прочитать. Что-то похожее на спокойную, усталую гордость и облегчение. Как будто он ждал этого момента всю жизнь, будто он выполнил заданное.
(А потом гора начала разрушаться.)
Сначала это были мелочи. Мистер Они всё чаще задерживал взгляд на пустом месте. Рэн стал дольше обычного смотреть на огонь, когда думал, что никто не видит. Она не придавала значения. Думала, что они просто устали. Что всё наладится.
(Но нет. Гора осыпалась. И я ничего не могла сделать. Совсем ничего. Только смотреть. Только чувствовать, как он уходит. Как Рэн злится. Как я становлюсь всё более беспомощной.)
Казалось, ещё вчера он мог идти по туннелям сутками, а сегодня уже тяжело поднимался с места. И Рэн злился. Не на него. На себя. На то, что не может ничего сделать. А она не понимала. Не до конца. Пока не стало слишком поздно.
Воспоминание пришло резко, как удар под дых. Холод. Треск льда. Вода, сдавливающая грудь, и темнота, в которой нет ничего, кроме тишины.
(Я помню это. Я всегда помню. Даже когда пытаюсь забыть. Это единственное, что связывает моё прошлое с настоящим. То, что было до Мистера Они. До Рэна. До того, как я научилась понимать этот мир. Холод. Всегда холод.)
(А потом... потом я начала слышать.)
Не голоса. Не слова. Что-то другое. Обрывки. Отголоски. Чужие мысли, которые вплетались в её собственные, как нити в старую ткань. Сначала она думала, что это воображение. Что она просто устала. Что ей кажется.
(Я не хотела этого. Я не просила об этом. Но это пришло. Как холод...)
Она услышала, как Мистер Они мысленно прощается с ней за три дня до того, как сказать это вслух. Она знала, о чём Рэн думает, прежде чем он открывает рот. Она чувствовала их страхи, их надежды, их боль — и не могла остановить это. Не могла отгородиться.
Она не знала, что это значит. Почему именно она? Почему сейчас? Мистер Они угасал, Рэн злился, а она слышала всё. Каждую мысль, которая проносилась в их головах. И не могла сказать им об этом. Не могла объяснить, что слышит их собственные голоса внутри себя.
Она вздрогнула, отгоняя мысли.
(Не сейчас.. Не здесь... Потом.. Когда-нибудь... Может быть, никогда.)
Чужой взгляд натолкнулся на неё, как камешек, брошенный в спокойную воду. Лили резко обернулась.
Шум в голове, что копился последние дни, пока она пыталась не слышать, не замечать, не погружаться, вдруг отступил. Не исчез. Просто затих, спрятался за шипение крови в ушах. Лили выдохнула.
В нескольких шагах от саней стояла маленькая термианка. Чешуя на её мордочке была светлой, почти серой, а глаза — большими и круглыми. Она смотрела с откровенным любопытством. Ни капли той злобы, что плескалась во взглядах взрослых.
— Ты.. — сказала девочка. — Твой друг ушёл... Скоро начнётся движение... Куда?
— За вещами, — ответила Лили, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Он похож на «сарра», — сказала девочка, наклоняя голову. — Хвост, чешуя. Но у него есть черты, которых я не видела. Особенно лицо. Оно слишком... гладкое. Как у тебя.
— Рэн и правда имеет смешанные черты. У него... скорее всего, были родители разных видов, — сказала Лили, чувствуя, как внутри почему-то поднимается усталость. Бесконечная, тягучая усталость.
— Разных видов? — Девочка нахмурилась. Чешуя на её лбу собралась в мелкие складки. — А у него есть фамилия? Родовая?
Лили помолчала.
— Не знаю...
(Я тоже не знаю свою фамилию... Есть ли она вообще?)
Девочка замолчала. В её глазах появилось что-то, похожее на сочувствие. Тихое, почти взрослое. Лили стало не по себе. Она отвела взгляд, но девочка шагнула ближе.
— А ты? — спросила она через несколько мгновений. — Ты вообще не похожа на термианина. Цвет волос, глаз. Ни у одного вида такого нет. И эти штуки на лбу. — Она ткнула пальцем в сторону рогов Лили, скрытых под капюшоном. — Что это?
Лили замерла. Сердце на мгновение пропустило удар. Она невольно коснулась рукой лба, нащупывая под капюшоном твёрдые рожки. Зачем она это делает? Она же знает, что они там. Всегда знала.
(Я тоже? Тоже была такой же? Любопытной. Непонимающей...)
— Я... не знаю, — сказала она тихо, почти шёпотом.
(И это самое страшное. Что я правда не знаю. Что я могу придумывать, догадываться, предполагать — но кажется так никогда не буду знать наверняка. Кто я. Откуда я.)
Девочка открыла рот, чтобы спросить ещё что-то, но вдалеке раздался громкий окрик. Взрослый термианин звал её. Девочка вздохнула, бросила на Лили последний долгий взгляд, такой тёплый и искренний, что у Лили защипало глаза, и побежала прочь, то и дело оглядываясь.
Лили осталась одна.
(А что, если я никогда не узнаю? Что, если это останется со мной навсегда? Этот холод...)
Шум в голове начал возвращаться. Сначала тихо, с краёв, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Она зажмурилась на секунду, сжала край рукава, вцепилась в него пальцами, чувствуя, как ткань врезается в ладони.
(Тихо... Можно не слушать. Можно просто... не сейчас. Пожалуйста. Только не сейчас.)
Она смотрела на горизонт, где солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы слепить глаза. Караван медленно трогался, сани скрипели, вьючные звери фыркали. А она думала о том, что и сама когда-то была такой же. Маленькой, любопытной, непонимающей.
И что ответов стало только чуть больше, чем тогда. И что шум в голове — это, кажется, плата за эти ответы. И что она готова платить. Сколько угодно. Потому что не знать хуже. Хуже, чем любая боль и холод.
ГУ-У-У-У
Вдалеке снова завыл сигнальный рог. Низко, протяжно, по-звериному. Звук разлился над ледяной равниной, заставив вздрогнуть даже самых неподвижных. Караван оживал.
Сани скрипели, полозья с хрустом врезались в наст. Вьючные звери фыркали, выпуская облачка пара, и нетерпеливо перебирали ногами, будто сами хотели поскорее тронуться с места. Термиане тянулись к головам саней — кто-то проверял упряжь, кто-то перекидывался короткими фразами, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку пустыми глазами. Караван медленно растягивался по равнине, как нитка бус, рассыпанная небрежной рукой.
Многие здесь искали ответы. Искали так же жадно, как воздух, когда лёд схлопывался за спиной.
Они хотели знать, почему это случилось. Почему их тёплый, надёжный, вырезанный в толще льда город вдруг рухнул. Почему туннели, которые помнили голоса поколений, схлопнулись в одночасье. Почему они, тысячами выбравшиеся на поверхность, теперь брели по снегу, закутанные в чужие одежды, без домов, без прошлого, без надежды.
Для одних это была воля предков. Суровый урок, ниспосланный свыше. Испытание, которое нужно пройти с достоинством. Они шептали молитвы, когда никто не слышал, и смотрели на солнце с благоговейным страхом, будто оно могло дать знак.
Другие винили в случившемся кого-то. Правителей, которые не уследили. Соседей, которые не предупредили. Тех, кто был чужим — полукровок, отщепенцев, тех, кто не вписывался в их тесный мир. Им нужен был враг, потому что без врага их боль не имела формы. Без врага она просто разъедала изнутри.
Третьи не думали о том, что было. Они думали о том, как пережить сейчас. Как согреться. Как найти еду. Как не дать детям замёрзнуть в этих проклятых палатках. Их ответы были простыми и грубыми, как хлеб, который они делили на всех. Они не искали смысла. Они искали способ выжить.
Но в любом случае, в этой ледяной пустоши, это было не более чем гадание. То, во что они хотели верить. То, что помогало им вставать по утрам и идти дальше, когда ноги уже не слушались. Или сидеть на санях, глядя на горизонт, и шептать что-то про себя.
Гадание. Та же самая мечта. Только обёрнутая в вопросы.
Лили смотрела на всё это с высоты своих саней. Рэн шёл с хвоста каравана с вещами. Она видела, как караван трогается, как сани одна за другой встают на путь, как вьючные звери натягивают постромки. И в этом движении было что-то болезненно знакомое.
Она вспомнила, как всё началось. Сначала трещины. Едва заметные, на которые никто не обратил внимания. А потом грохот. Она и Рэн тогда шли за припасами в город, когда лёд треснул у них над головами. Осколки посыпались с потолка, и всё, что было позади, исчезло в облаке пыли. Дом. Место, которое досталось им от Мистера Они. Всё, что от него осталось. Отрезано.
Тот обвал был первым толчком. А потом понеслось. Обрушился целый город. Туннели схлопывались один за другим. Люди бежали к поверхности, кто-то нёс детей, кто-то тащил узлы с пожитками. Они тоже бежали. У них были припасы, немного, но достаточно.
А когда выбрались на поверхность, отдышались, огляделись... оказалось, что хуже всего не под землёй.
Их припасы пришлось отдать «добровольно». Рэн тогда чуть не взбесился. Она видела, как заходили его скулы, как хвост напрягся под плащом. Хорошо, что до драки не дошло. Все были в равном положении, все потеряли дома. В знак понимания, говорили термиане. Мы придём к согласию, говорили они.
А сами смотрели на них как на нахлебников. На Рэна с тем же презрением, что и всегда. На неё с подозрением, потому что никто не знал, кто она и откуда. С ними нельзя было спорить. Если бы они отказались, их бы просто исключили. Оставили бы без еды, без права идти вместе с караваном. А у них не было выбора.
Они говорят о солидарности, но на деле было ощущение, что каждый сам за себя. До обрушения многие из этих термиан даже не посмотрели бы в их сторону. А теперь, когда понадобилась помощь, вдруг стали «одним караваном».
Лили перевела взгляд на свои руки. Бледные, почти пепельные пальцы теребили край рукава. Всё это было. Всё это она помнила.
И теперь, сидя в санях и глядя на медленно трогающийся караван, она думала о том, что ответы стоят дорого. Что у каждого своя цена. Для кого-то вера. Для кого-то ненависть. Для кого-то просто способ выжить.
А для неё? Что для неё цена?
Она не знала. Но чувствовала, что скоро узнает. И что это будет стоить ей чего-то очень важного.
Караван медленно трогался, сани скрипели, вьючные звери фыркали. Лили сжала край рукава и посмотрела на горизонт, где солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы слепить глаза. Ветер гнал колючую снежную крошку по насту, заметая следы тех, кто уже ушёл вперёд. И в этом движении, в этом бесконечном скрипе и фырканье было что-то, что напоминало ей о том, что она жива. Что она всё ещё здесь. Что ответы могут подождать. Ещё немного.