ВУУ-У-У-У-У...
Свист нарастал, заполняя собой тишину. Я видела, как Шисс дёрнулся, как его хвост напрягся, как амулет качнулся на кончике. Коренастый и тощий за спиной тоже замерли, их хвосты взметнулись, готовые к движению.
Колонна замерла. Те, кто шёл рядом, обернулись на звук — кто-то с любопытством, кто-то с тревогой. Взгляды метнулись к нам, к группе Термиан, к пустому пространству над льдом, откуда всё ещё доносился нарастающий свист. Кто-то остановился, приподнялся на хвостах, пытаясь разглядеть, что происходит. Другие, наоборот, ускорили шаг — отворачивались, прятали лица, делали вид, что ничего не слышат. Им не нужно было знать. Им нужно было не ввязываться.
А потом звук оборвался.
ВЖ-Ж-Ж-Ж-Ж-ЖУУУ!
Лёд рядом с группой взорвался облаком крошки и осколков. Что-то тяжёлое, массивное, объятое оранжевым пламенем, вонзилось в наст по самую гарду. Меч. Меч Мистера Они. Он стоял вертикально, дрожа от удара, и огонь, лизавший клинок, бросал на снег тени, которые метались, пугая зверей и людей.
Колонна дёрнулась. Кто-то вскрикнул. Вьючные звери зафыркали, забились, натягивая постромки. Несколько Термиан, стоявших ближе всего к месту падения меча, отпрянули назад, на хвостах, шарахаясь от разлетевшихся осколков льда. Другие замерли, смотрели не отрываясь на пылающий клинок, на группы людей у саней, на высокую фигуру, которая выступила из-за саней. Кто-то, наоборот, отвернулся и пошёл дальше, ускоряя шаг — им не было дела до чужого конфликта. Им нужно было идти.
Но большинство остановилось. Замерло. Смотрело.
Тишина. Теперь она была другой. Не той, что до свиста. Напряжённой, звенящей, готовой лопнуть.
Я смотрела на меч. Знакомый. Родной. Тот, что Рэн носил за спиной. Тот, что принадлежал Мистеру Они. Он пылал — и от него шло тепло. То самое, которое я чувствовала за мгновение до того, как поняла, что свист не был случайным.
— А ну стоять.
Голос. Низкий, рычащий, с шипением, которое перекрывало даже вой ветра. Он шёл оттуда, откуда прилетел меч. Я подняла голову.
Рэн.
Он стоял в десятке шагов, сжимая и разжимая пустые ладони. Чешуя на скулах натянулась до белизны, хвост бился под плащом, а глаза — янтарные, с вертикальным зрачком — метали молнии. Он смотрел не на меня. На них. На Шисса.
— Я спросил, — прорычал Рэн, делая шаг вперёд. Голос был низким, рваным, как будто он сдерживал себя из последних сил. — Что вы тут делаете?
Он шагнул ещё раз. И ещё. Каждое движение было пружинистым, готовым к прыжку. Он не смотрел на меч, хотя тот пылал в нескольких шагах от группы. Он смотрел на Шисса. На его хвост. На амулет, который всё ещё висел на кончике.
Вокруг, там, где остановившиеся Термиане замерли, начал подниматься шум. Тихий, почти беззвучный, но в нём чувствовалось напряжение. Кто-то шептался, кто-то качал головами, кто-то переводил взгляды с Рэна на Шисса и обратно — и в этих взглядах было любопытство, смешанное со страхом. Они не знали, кто прав. Они просто ждали, чем кончится.
— Я... мы... — Шисс запнулся. Его голос, ещё минуту назад уверенный и вкрадчивый, сейчас сбивался, терял шипение. Он попытался отступить на хвосте, но Рэн был уже слишком близко. — Мы просто разговаривали... Она сказала, что...
— Что она сказала? — Рэн шагнул ещё раз. Теперь он стоял прямо перед Шиссом, нависая над ним, хотя тот был выше на своём змеином хвосте. — Я тебя спрашиваю. Что она сказала?
Шисс молчал. Его глаза бегали от Рэна к мечу, от меча к своим спутникам. Коренастый и тощий за его спиной замерли, не смея двинуться. Огонь на клинке взметнулся выше, бросая длинные тени на снег.
— Я... — начал было Шисс.
— Заткнись, — оборвал его Рэн. — Я не тебя спрашиваю.
Он перевёл взгляд на меня. И в этом взгляде, в этой вспышке, я увидела всё: тревогу, злость, облегчение. Он смотрел на меня, проверяя, цела ли я. Видел ли он амулет? Видел, как Шисс держит его на кончике хвоста?
— Лили, — сказал Рэн. Голос стал тише, ровнее, но в нём всё ещё кипело. — Ты в порядке?
Я кивнула. Молча. Я не могла говорить. Не могла оторвать взгляд от его глаз.
Рэн выдохнул. Коротко, сквозь зубы. И снова посмотрел на Шисса.
— Отдай. Сейчас. Пока я не передумал.
Шисс моргнул. Его хвост дрогнул, амулет качнулся. Я видела, как он колеблется, как его длинные, узловатые пальцы сжимаются и разжимаются. Он смотрел на Рэна, на пылающий меч, на меня. И что-то в его взгляде изменилось. Он понял. Понял, что проиграл.
— Хорошо, — прошипел он. — Хорошо. Бери.
Он дёрнул хвостом. Амулет, сорванный с нити, полетел в мою сторону. Не аккуратно, не бережно. Просто швырнул, как ненужную вещь.
Я едва успела поймать. Раковина ударилась в ладони. Я сжала её в кулаке и прижала к груди. Тёплая. Почти живая. Словно она скучала по мне.
Шисс не стал ждать. Он развернулся на хвосте, скользнул по снегу, увлекая за собой коренастого и тощего. Они убрались так же бесшумно, как и появились. Только борозды на снегу напоминали о том, что они здесь были.
Колонна, замершая на мгновение, снова ожила. Кто-то отвернулся, кто-то пошёл дальше, кто-то ещё пару мгновений смотрел, но потом тоже двинулся. Напряжение рассеялось, уступив место обычной суете. Им не было дела до случившегося. Главное, что никто не пострадал. Все разошлись.
Все, кроме нас.
Тишина. Настоящая. Не та, что до свиста. Не та, что после. Тишина, в которой остались только мы, снег, пылающий меч и холодный ветер.
— Спасибо, — сказала я.
Голос был тихим, почти шёпотом. Но Рэн услышал. Он повернулся ко мне, и его лицо — злое, напряжённое — вдруг расслабилось. Чешуя на скулах чуть опала, хвост за спиной перестал биться.
— Ха-а... — выдохнул он. — Всегда пожалуйста.
Он подошёл к мечу. Сначала просто стоял над ним, глядя на то, как пламя лижет матовую сталь. Потом протянул руку, сжал рукоять. Огонь дрогнул, вспыхнул в последний раз — и погас, оставляя только холодный серый клинок.
И в тот же миг что-то маленькое, оранжевое, мерцающее спрыгнуло с гарды на снег. Искра. Он скатился по насту, подпрыгнул и шмыгнул в фонарь, висящий сбоку от саней. Внутри зажглась тёплая, уютная искра, осветившая деревянный борт мягким оранжевым светом.
Рэн хмыкнул, глядя на духа:
— Раскомандовался. Сначала меч зажёг, теперь в лампу забрался, как будто сам всё решил.
Искра в ответ вспыхнула ярче — возмущённо, обиженно — и тут же снова потускнела до обычного тёплого свечения.
— Знаю-знаю, — проворчал Рэн, выдёргивая меч изо льда. — Без тебя бы не справился.
Он сунул клинок в ножны за спиной и повернулся ко мне.
— Они тебя не тронули? — спросил он. — Не навредили?
Я покачала головой.
— Нет. Не успели.
Я подумала про себя: не успели. Потому что ты пришёл. Потому что ты всегда приходишь.
— Хотели сани, — сказала я. — Через амулет. Сказали, что я могу не торопиться с решением.
— М-м... — Рэн фыркнул, скрестил руки на груди. — Это была их ошибка. Им стоило бежать быстрее.
Я улыбнулась. Тихо, почти незаметно. Потом вспомнила про амулет в руке. Разжала пальцы, посмотрела на раковину. Та самая половина. Та, что он сорвал с моей шеи. Я провела пальцем по краю — там, где она должна была соединяться с другой.
— Мм? — промычала я вопросительно, глядя на Рэна. — Ты что-то хотел сказать?
Он усмехнулся. Хвост за спиной чуть приподнялся — удовлетворённо, почти гордо.
— Догадайся, — сказал он.
И сунул руку в карман.
Я смотрела, как он достаёт что-то, зажатое в кулаке. Тёмное, маленькое. Он протянул руку, разжал пальцы. На его ладони лежала вторая половина. Моя.
Я ахнула. Негромко, но он услышал.
— Нашёл в шатре, — сказал Рэн. — Под подстилкой. Когда уже сворачивал его, заметил. Ты, видимо, торопилась утром и обронила.
Я взяла половину дрожащими пальцами. Холодная, как и первая. Но внутри — тёплая. Как будто она ждала. Как будто знала, что вернётся.
Я соединила их.
Две половинки сомкнулись с тихим, почти неслышным щелчком. Амулет стал целым. Серая, шершавая внешняя сторона, три отверстия вдоль края. Но если повернуть, если взглянуть в щель между створками, то оттуда будет пробиваться свет. Глубокий, синий, переливающийся перламутром, как северное сияние, запертое во льду.
Я поднесла его к губам. Вдохнула. И заиграла.
Звук был тихим, но чистым, как вода, как ветер, как тот шум, который я слышала во сне. Он лился из амулета, отражаясь от льда, от снега, от неба. Простая мелодия, которую я не знала, но которая была внутри меня. Как дыхание. Как пульс. Как что-то, что Мистер Они вложил в раковину, когда отдал её мне.
Рэн молчал. Смотрел, как я играю. Как свет переливается в его глазах. Как амулет дышит вместе со мной. Даже Искра в фонаре затихла, перестала мерцать, замерла, слушая.
Я закончила. Медленно опустила руки.
— Где ты нашёл её? — спросила я.
— В шатре, — повторил он. — Под подстилкой. Ты, наверное, обронила утром, пока собиралась.
— Я... — начала я, но не договорила.
Я знала, что не обронила. Я помнила, что оставила её там. На подстилке. Нарочно. Как будто знала, что Рэн найдёт её. Как будто знала, что половинки должны воссоединиться именно сейчас.
— Спасибо, — сказала я. — Правда.
— Мм, — Рэн фыркнул, но я видела, как его хвост чуть дёрнулся — довольно, смущённо. — Засиделись мы тут. Пора двигаться.
Он подошёл к саням, закинул походную сумку с шатром в кузов, поправил упряжь. Я смотрела на него, на амулет в руках, на снег, блестящий в лучах солнца. И думала о том, что всё встаёт на свои места. Медленно, но верно.
Рэн сел рядом. Тряхнул поводья. Сани качнулись и двинулись вперёд.
— Держись, — сказал он. И на моём лице непроизвольно растянулась улыбка.
Караван тянулся по ледяной равнине, как та же самая нитка бус, что в первые дни, только бусины стали реже, а нить длиннее. Сани скрипели, полозья оставляли за собой две ровные борозды, которые ветер тут же начинал заметать. Вьючные звери фыркали, выпуская облачка пара, и их дыхание застывало в воздухе, оседая на мордах тонкой ледяной коркой.
Всё же в этом движении была своя странная гармония. Те, кто мог идти, шли. Те, кто не мог, ехали на санях. Те, у кого были силы, помогали тем, у кого их не было. Кто-то окликал отстающих, кто-то подходил к тем, кто шёл с пустым взглядом, клал руку на плечо, говорил что-то ободряющее. Коротко, без лишних слов. «Держись», «ещё немного», «мы рядом». Это помогало. Ненадолго, но помогало. Люди поднимали головы, кивали, снова переставляли ноги. Нить держалась.
Лили смотрела на это с саней. Рядом, совсем близко, держались свои, те, кто знал друг друга с рождения, кто рос в одних туннелях, дышал одним воздухом. Они не обсуждали это, не говорили о солидарности. Просто когда вьючный зверь падал и не вставал, кто-то из их же клана забирал груз себе. Когда женщина выбивалась из сил, её сестра забирала её детей в свои сани. Когда старейшина с трудом поднимался с места, его внук подавал руку, и они шли дальше вместе.
Но те, у кого никого не осталось, оставались одни. Лили видела их. Они брели по краю колонны, сгорбившись, с пустыми глазами, и никто не подходил к ним. Никто не предлагал помощи. Потому что некому было. Потому что их семьи, их кланы, их туннели остались там, подо льдом. И теперь они шли сами по себе, как будто их уже не существовало.
Она смотрела на это, и внутри неё что-то сжималось. Не от страха. От понимания. Она и Рэн были такими же. Никто не подойдёт к ним. Никто не предложит разделить паёк или согреть в своей палатке. Они не были частью этой системы, системы, где свои держатся вместе, а чужие остаются за бортом. Они были чужими для всех. И единственный, кто мог подойти к ней, был рядом. Шёл за санями, держался близко, не отставал.
Рэн не удивлялся тому, что видел. Он вырос в этом мире. Он знал, как работают кланы. Значит, он знал, что для них это правило не работает.
День сменял ночь. Ночь сменяла день.
Солнце поднималось над горизонтом, заливая снег розоватым светом, и опускалось, оставляя после себя холодную синеву, в которой загорались звёзды. Караван двигался. Монотонно, размеренно, будто кто-то завёл механизм и забыл его выключить. Но в этом движении была своя простота. Свой покой. Когда остаётся только идти и не думать о том, что будет дальше.
Люди шли молча. Смотрели вперёд. Их лица были уставшими, но не пустыми. Кто-то изредка перекидывался короткими фразами о погоде, о том, сколько ещё до следующей остановки. Не о важном. О бытовом. То, что помогает держаться.
Другие, те, чьи глаза давно стали пустыми, остались где-то позади. Лили не видела, когда именно они отстали. Может быть, ночью, когда лагерь сворачивался, кто-то просто не проснулся и его не стали ждать. Может быть, днём, когда силы кончились, и ноги отказались переставляться, а рядом никого не оказалось. Она не знала. Она просто заметила, что их стало меньше. Что те, кто смотрел в никуда, больше не шли рядом.
Дети иногда бегали между санями, но уже не так шумно, как в первые дни. Игривость уступила место усталости. Они не визжали, не кидались снегом. Просто иногда подбегали к родителям, хватали за рукав, получали кусок пайка и снова забирались в сани, укутанные в тёплые одежды.
Лили смотрела на них с саней. Рэн шёл рядом. Хвост больше не прятался под плащом, он нёс его открыто, и никто уже не обращал на это внимания. Или обращал, но меньше. Люди привыкли. Или просто устали замечать.
— Они затихли, — сказала она однажды, кивая в сторону детей.
Рэн посмотрел туда. Двое малышей сидели на краю саней, прижавшись друг к другу, и молча смотрели на бесконечный снег.
— Все устали, — ответил он. — Это нормально.
Лили кивнула. Она знала, что усталость это не всегда плохо. Иногда она просто означает, что ты всё ещё идёшь. Что ты не сдался.
Вечером лагерь останавливался. Палатки вставали в неровные ряды, из труб поднимался серый дым. Раздавали пайки. Кто-то сидел у костров и смотрел на огонь, не отрываясь. Кто-то ложился спать сразу, как только шатёр был готов. Детей укладывали, укутывали, и они засыпали почти сразу, без снов, без криков, просто проваливаясь в тишину.
Лили сидела в санях, сжимая в руках амулет. Две половины сомкнулись в целое, и в этой целостности было что-то правильное. То, чего не хватало вокруг. Завершённость.
Рэн сидел рядом на краю саней, привалившись спиной к борту, и смотрел на огни лагеря. Его глаза, янтарные, с вертикальным зрачком, скользили от одной тени к другой. Он не считал палатки. Не считал людей. Он просто смотрел.
— Раньше здесь было шумно, — сказала Лили. — Дети бегали. Смеялись.
— Было, — согласился он.
В воздухе повисло молчание.
— Пройдёт, — сказал Рэн. — Или не пройдёт. Но мы в любом случае идём.
Лили смотрела на снег, который медленно падал из темноты. Снежинки кружились, оседали на плащ, таяли от тепла её дыхания. Она думала о том, как всё меняется. Как шум сменяется тишиной. Как смех уступает место молчанию. И как в этом молчании есть что-то своё, тревожное, но и очищающее.
— Мы идём, — повторила она.
Словно пробуя это слово на вкус.
Караван двигался дальше.
Солнце снова встало. Солнце снова село.
И они всё ещё шли в этой бесконечной спирали смены дня и ночи.