Шум

Я выдернул последний колышек из вечного льда и швырнул его в кучу. Шатёр жалобно хлопнул брезентом, оседая на снег. Всё. Почти.

Искра выпросталась из-за ворота, на мгновение осветив лицо тёплым оранжевым светом, и скользнула к груде вещей. Маленький огненный геккон обвил ремень походной сумки, проверяя, на месте ли узлы. Дух урчал тихо, довольно, как всегда, когда мы собирались в дорогу. Я невольно усмехнулся. Учитель говорил, что Искра чувствует движение так же, как я предстоящую драку. С нетерпением.

Спальный мешок в сумку. Скатанный, тугой, с уже остывшей за ночь шерстью. Ещё одна походная сумка туда же, к ней. Всё, что осталось от нашего с Лили "лагеря", помещалось в две поклажи. Мало. Мы привыкли к малому. После того, как лёд сожрал город, у нас вообще почти ничего не осталось, кроме друг друга.

Хвост дёрнулся под плащом, когда я потянулся за мечом.

Он лежал отдельно, на подстилке, где я оставил его на ночь. Обоюдоострый, массивный, с гардой, которая казалась слишком тяжёлой даже для меня. Он никогда не был моим. Не по праву. По завещанию. Меч Мистера Они.

Я поднял его. Клинок не блеснул, он никогда не бликовал, даже на свету. Серая сталь, матовая, холодная, впитывающая свет, а не отражающая его. Рукоять легла в ладонь как влитая, будто ждала, когда мои пальцы сомкнутся вокруг неё. Тяжесть была привычной. Я носил этот меч того дня, как учитель последний раз разжал руку.

"— Не для красоты. Для дела, —" сказал он тогда.

Этим мечом легче дробить, чем резать. Слишком массивный, слишком грузный для тонких ударов. Но в руках Мистера Они он пел, рассекал воздух с лёгкостью, которой я кажется никогда не достигну. Я не умел петь. Я умел только бить. И этого, наверное, достаточно. Хотя бы для того, чтобы идти дальше.

Я сунул меч в ножны за спиной, перевязь привычно легла на плечо. Проверил, не мешает ли хвосту. Тот дёрнулся, поднимая полы плаща, и я машинально прижал его локтем. Надо будет привыкать. Чистые "сарры" не прячут хвосты. А я, полукровка, стыжусь, хотя уже и сам не знаю, зачем.

Искра спрыгнула с сумки, подкатилась к моей ноге, потёрлась о голенище. Тёплая. Живая.

— Да иду я, — сказал я духу. — Не торопи.

Он не слушал. Дух уже полез обратно за ворот, устраиваясь у плеча, и довольно замерцал, подогревая замёрзшую за ночь чешую.

Я последний раз окинул взглядом место стоянки. Всё чисто. Ничего не забыто. Палатка в рулон. Колышки в чехол. Подстилка в сумку. Меч за спину.

Почти.

Я уже взялся за край скатанного шатра, чтобы перекинуть его через плечо, как заметил что-то темнеющее на подстилке, которую только что свернул. Я развернул её. На ткани лежала раковина.

Я замер. Смотрел на неё несколько мгновений, пытаясь понять, что это и откуда здесь. Маленькая, с ладонь, плоская, серовато-коричневая, с тремя отверстиями вдоль края. Внешняя сторона шершавая, тусклая, будто старый камень, который облизало море. Я поднял её, повертел в руках.

Знакомая вещь. Я видел её раньше. У Мистера Они. Он всегда носил её на шее с тех пор, как я себя помнил. Старая, потёртая половина раковины на тонком кожаном шнурке, спрятанная под рубахой. Я никогда не спрашивал, что это. Не моё дело.

А потом он привёл Лили. Тогда она была ещё совсем маленькой, закутанной в простыни, испуганной и молчаливой. Мистер Они держал её на руках, и я заметил: у неё на шее висела точно такая же раковина. Только половина. Такая же старая, такая же потёртая.

Он поставил её на ноги, опустился перед ней на колени и медленно, очень медленно, снял свою половину. Потом взял её руку, вложил раковину в ладонь, а второй рукой снял её. Соединил их. Две половинки сомкнулись с тихим, почти неслышным щелчком.

Я стоял и смотрел. Не понимал, что происходит. Но чувствовал: это что-то важное. То, чего он ждал долгие годы.

Лили тогда не проронила ни слова. Просто смотрела на амулет, на свет, переливающийся в перламутре, а потом подняла глаза на Мистера Они. И улыбнулась. Впервые.

Он улыбнулся в ответ. И больше никогда не снимал свою половину, потому что с того дня она стала частью её амулета.

А теперь передо мной лежала одна из этих половинок. Вторая, видимо, всё ещё была у Лили. Она обронила её утром. Или сняла на ночь и забыла на подстилке. Не важно. Важно, что она здесь, а Лили там, одна.

Я сжал раковину в кулаке. Холодная. Но не такая, как лёд. Другая. Как будто в ней всё ещё есть тепло, от тела, от дыхания, от той, кто носила её.

Искра зашевелился у плеча. Дух выпростал голову, уставился на раковину мерцающими точками-глазами. Удивлённо зашипел.

— Знаю, — сказал я ему. — Похоже на...

Я не договорил. Не знал, на что это похоже.

Я сунул находку в карман, поверх меховой подкладки. Отдам Лили, как только вернусь. Она поймёт. Она всегда понимает, даже когда я не говорю ни слова.Шатёр я сложил в рекордные сроки. Меч на спину, сумки на плечи, ткань под мышку. Искра пристроился на плече, подогревая замёрзшую чешую, и довольно заурчал, когда я зашагал обратно к каравану.

Вдалеке завыл сигнальный рог.

ГУ-У-У-У-У...

Всё. Двинулись.

Я шёл размашисто, не оглядываясь. Снег хрустел, ветер гнал колючую крошку по насту. Лагерь впереди шатры, сани, вьючные звери. Всё суетилось, жило.

Я искал глазами Лили. Те сани, где мы оставили вещи. Где она сидела, когда я уходил. Где, надеюсь, сидит сейчас.

С ней всё должно быть хорошо. Она умеет молчать. Не лезет в чужие разговоры. Никто не тронет ту, кто не привлекает внимания.

Хвост напрягся под плащом. Чешуя на скулах натянулась от холода. Не знаю с чего, но внутри поднималась тревога. Старая, как шрам на предплечье. Я всегда так чувствую перед тем, как что-то случается. Когда Лили рядом спокойно. Когда далеко завожусь, начинаю шипеть на Искру, когда тот мерцает слишком ярко.

Она просто ждёт. Что может случиться?

В лагере что-то изменилось. Сани качнулись. Один из зверей дёрнулся, взвизгнул, и я услышал гул голосов. Громких. Чужих.

Я ускорил шаг. Внутри закипало от дурного предчувствия.

Я ждала.

Сидела на санях, поджав ноги, и смотрела на горизонт. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы не заливать снег розоватым светом.

Я ждала Рэна. Он ушёл за вещами. Сказал, что быстро. Я верила. Он всегда возвращался.

Вокруг было шумно. Мысли, голоса, обрывки чужих переживаний — они текли мимо меня, как вода, как ветер, как тот холодный поток, который я чувствовала кожей. Я научилась не слушать. Не впускать. Но это было сложно. Особенно когда вокруг так много людей, так много боли, так много страха, который они даже не пытались скрыть.

Я сжала край рукава. Ткань врезалась в пальцы. Холодно. Холодно было всегда.

Я перевела взгляд на свои руки. Бледные, почти пепельные пальцы теребили край одежды, и я смотрела на них, не видя. Просто ждала.

Скрип

Сани качнулись.

Кто-то их качнул.

Трое. Они подползли ближе, бесшумно скользя по снегу на длинных гибких хвостах, явно напоминая змей. Я не слышала их приближения, только почувствовала, как сани дрогнули от чужого прикосновения.

Я обернулась.

Первый, тот, что стоял во главе, возвышался на своём массивном змеином хвосте, удерживая равновесие с лёгкостью, которая казалась неестественной для такого крупного тела. Чешуя гладкая, переливающаяся, как мокрая кожа. Длинный хвост извивался за спиной, кончик чуть приподнят и качается настороженно, внимательно. Глаза круглые, с тонким зрачком, который казался почти незаметным. Руки висели вдоль тела: длинные, гибкие, с узловатыми пальцами, кажется готовые в любой момент схватить, удержать, отобрать.

Двое за спиной. Один коренастый, с широкими плечами и тяжёлой челюстью, его хвост был короче и толще, чем у первого, но таким же сильным. Второй тощий, с длинными руками и коротким, почти незаметным хвостом, который волочился по снегу. Они стояли чуть позади, но их взгляды были такими же тяжёлыми, как у того, кто возглавлял группу.

Они смотрели на меня не как на человека. Как на вещь, которую можно измерить взглядом.

— Привет, — прошипел первый. Голос низкий, раскатистый, с протяжным шипением на каждом "с". — Ты Лили, да? Мы тебя видели. С твоим... путешественником.

— ...... — Я кивнула. Молча. Не потому что не хотела говорить. Я просто не знала, что сказать.

— Мы из клана Ил-Ша, — прошипел он. — Я Шисс. Это...

Он махнул рукой в сторону коренастого и тощего. Те коротко кивнули, не представляясь. Я заметила, что коренастый стиснул челюсть так, что желваки заходили под чешуёй.

— Мы просто хотели поговорить, — прошипел Шисс. — У тебя в санях, кажется, достаточно места. А мы, понимаешь, уже несколько дней идём пешком. Холодно, дети мёрзнут, укрыться негде. Мы бы могли просто... сесть рядом. С тобой. Ты ведь не против, если мы немного постоим? Поговорим. Пока он не пришёл.

Он не спрашивал. Он утверждал.

Я смотрела на него. И слышала.

"...Она ребёнок..."

Мысль пришла не голосом. Она просто была. Она просочилась в мою голову, как вода сквозь трещину в камне. Тёплая, липкая, чужая.

"...взять..."

Я замерла. Моргнула. Пальцы сильнее вцепились в край рукава.

"...можно обмануть..."

"...отдай нам..."

"...может просто стоит..."

Я отвела взгляд. Смотрела на снег, на сани, на свои руки. На что угодно, только не на них. Мне стало не по себе. Шум в голове — чужой, навязчивый — разъедал тишину, которую я так берегла. Я не хотела этого. Я не просила это слышать.

— Места много, — сказала я тихо. — Но... вещи. Рэн скоро вернётся. Он...

"...ерунда..."

Шисс не дал мне договорить.

— Рэн, да, — прошипел он, усмехаясь. — Мы знаем. Мы видели, как он уходил. Но ты ведь не против, если мы немного постоим? Поговорим. Пока он не пришёл. Тем более, смотри, какая погода хорошая. А у нас, понимаешь, провизия почти кончилась. Мы бы могли... договориться. Ты ведь не хочешь, чтобы дети замёрзли? Мы просто хотим посидеть. Немного. Пока не подойдут наши.

Я кивнула. Не потому что согласилась. Потому что не знала, как отказаться.

Я слышала их. Всех троих. Голоса в голове — обрывки, нечёткие, как отражения в мутной воде. Они не говорили вслух, но я слышала. И не могла остановить.

— У вас... у вас хорошие пайки? — сказала я, переводя тему. — Выглядите бодро, вы ведь тоже потеряли дом?

Я знала, что это глупый вопрос. Конечно, они потеряли. Все потеряли. Все в этом караване потеряли. Но мне нужно было говорить. Нужно было отвлечь их, отвлечь себя, чтобы они не задавали те вопросы, на которые я не знала ответа.

Шисс склонил голову набок. Хвост за спиной медленно качнулся, кончик чуть приподнялся.

— Да, — прошипел он. — Мы потеряли. Многие потеряли. И теперь идём... туда. Ты знаешь, каково это? Когда твой дом рушится, когда ты выходишь наверх и понимаешь, что ничего не осталось. Ни тепла, ни еды, никого, кто бы тебя ждал. Мы просто хотим выжить. Как и все. И нам нужно немного помощи.

Он не договорил. Не сказал, куда именно. Но я слышала.

"...Город..."

"...надо выжить..."

"...её сани..."

"...Пепел..."

Это было слово. Оно врезалось в сознание, острое, чужое, как осколок. Пепел. Так они называли меня. И Рэна. Всех, у кого нет дома, нет клана, нет места, где можно согреться.

Я отвернулась. Смотрела в сторону, туда, где должен был появиться Рэн. Где он должен был прийти и забрать меня отсюда. Где всё станет тихо. Где я снова смогу дышать.

Но Шисс шагнул ближе. Он скользнул вперёд на своём хвосте, бесшумно, как змея по песку. Теперь он стоял прямо у саней. Близко. Слишком близко.

— Слушай, — прошипел он. — У нас проблема. У нас нет саней. Мы шли пешком, но это тяжело. Дети устали, женщины еле идут. Мы не просим много. Просто место. Ты ведь не откажешь? Мы можем даже помочь тебе с вещами. Мы сильные, мы можем тащить груз. Ты только скажи. Мы же всё равно все в одном караване. Все потеряли дома. Мы должны помогать друг другу, верно?

Я слышала. Я слышала всё, что он не говорил.

"...забрать..."

"...выгнать её..."

"...она слабая..."

"...поверит, отдаст..."

Я сжала челюсти. Мне хотелось крикнуть. Сказать, что я слышу. Что я знаю. Что я не хочу этого. Но я не могла. Если я скажу, они поймут. Они узнают. И тогда будет хуже.

Я смотрела на снег. Снег был белым. Чистым. Холодным. Как там, внутри кристалла. Как тогда, когда я ещё не умела говорить. Когда я просто лежала и ждала, пока кто-то придёт.

"...может, просто..."

Шисс шагнул ещё раз. Его хвост скользнул по снегу, оставляя ровную борозду.

— Ты слышишь, Лили? — прошипел он. — Мы можем договориться. Мы не злые, мы просто устали. Ты делишься с нам санями, мы тебе помогаем. Честный обмен. Никто не пострадает. Твой друг вернётся, и мы всё объясним. Он поймёт. Мы все в одной беде.

"...отдай нам сани..."

— Я... я не могу... Рэн...

"...Рэн скоро вернётся. Мы знаем. Нужно скорее..."

"...она не нужна..."

"...её..."

Я замолчала. Я не знала, что сказать. Я только смотрела на снег, на свои руки, на пустоту перед собой. И ждала. Ждала, когда кто-то придёт. Когда всё закончится.

Шисс смотрел на меня. Его хвост медленно качнулся, кончик чуть приподнялся, и его взгляд скользнул вниз, к моей шее.

К амулету.

Я почувствовала его взгляд прежде, чем поняла, что он смотрит. Я подняла руку, коснулась раковины. Тёплая. Почти живая.

— Что это? — прошипел Шисс. Мысль, короткая, острая, промелькнула у него в голове слишком быстро, чтобы я успела её уловить. Но он уже потянулся.

Его хвост: длинный и гибкий, как змея, метнулся вперёд. Я не успела среагировать. Амулет дёрнулся, нить натянулась, и в следующий миг он уже висел на кончике хвоста Шисса. Тот поднял его выше, крутанул на кончике, рассматривая.

Я потянулась за ним.

— Отдай! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Шисс усмехнулся. Он поднял хвост выше, удерживая амулет на самом кончике, и я видела, как его пальцы сжались в кулак.

— Это важно для тебя, да? — прошипел он. — Вижу, как ты смотришь. Сразу видно, что это не просто безделушка. Ты дрожишь, когда я держу её. Стоит только нажать...

Я замерла. Я смотрела на раковину. На тусклый свет, пробивающийся сквозь перламутр. Единственное, что связывало меня с тем, кто вытащил меня изо льда.

Шисс сжал хвост сильнее. Амулет подался, хрустнул почти неслышно. Я вздрогнула.

— Знаешь, — прошипел он, чуть склонив голову. — Мне кажется, мы можем договориться. Ты отдаёшь нам сани. Мы садимся, ты остаёшься с нами. Идём вместе. А я отдаю тебе эту... безделушку. Честный обмен. Никто не пострадает. Ты ведь не хочешь, чтобы она сломалась? Видишь, я могу сжать чуть сильнее. Всего чуть-чуть. И она треснет.

Я смотрела на него. Молча. Мне казалось, что внутри меня что-то застыло. Тот самый холод. Тот самый, от которого я бежала всю свою новую жизнь.

Но потом я заметила.

Я смотрела на раковину в его руке. На ту половину, что он держал. Ту, что была на нити у меня на шее. Ту, что он сорвал.

И поняла.

Не знаю, как. Не знаю, почему. Но я поняла.

Вторая половина. Та, что я обронила утром. Та, что лежала где-то в шатре. Она у Рэна. Я знала это. Чувствовала. Как будто внутри что-то щёлкнуло.

И холод отступил.

— Ты... — сказала я медленно. — Ты сказал, что я могу не торопиться.

Шисс моргнул.

— Что? — переспросил он, но я уже не слушала. Я смотрела на амулет. На то, как он висит на кончике хвоста, качаясь из стороны в сторону.

— Ты сказал, что я могу не торопиться с решением, — повторила я. Я почти не узнала свой голос. — Может, и правда. Если подумать, у меня есть время.

Шисс смотрел на меня с лёгким недоумением. Его хвост чуть опустился, кончик расслабился. Моё лицо изменилось. Пропала та растерянность, та мягкая, почти детская беспомощность.

— Ты меня не так понял, — прошипел он тише. — Я сказал, что ты можешь не торопиться. Но я не предлагаю тебе ждать вечность. Я предлагаю тебе выбор. Сейчас. Прямо сейчас. Сани или амулет. Что ты выби...

— Нет, — перебила я. И в голосе проскользнуло что-то новое. Что-то, чего не было раньше. — Ты сказал именно так. Я могу не торопиться.

Шисс нахмурился, стискивая амулет в ладони. Его хвост напрягся, приподнялся, готовый к движению. А я усмехнулась. Коротко, почти беззвучно.

— И я не тороплюсь.

Тишина.

Где-то вдалеке, почти неразличимо, начал нарастать свист.

Вуу-у-У-У-У...

Он был тихим сначала. Почти незаметным. Я подумала, что мне показалось. Что это просто ветер, просто шум в ушах, просто очередной голос, который я не хотела слышать.

Но свист становился громче. Ближе.

Я смотрела на Шисса. Он тоже слышал. Его голова дёрнулась в сторону — туда, откуда шёл звук. Хвост напрягся, амулет качнулся на кончике. Коренастый и тощий за спиной тоже замерли, их хвосты взметнулись, готовые к движению.

ВУУ-У-У-У-У...

Теперь это было отчётливо. Не голос. Не ветер. Что-то другое. Что-то, что летело по воздуху, рассекая его, приближаясь с каждой секундой.

Я не знала, что это. Но внутри, там, где только что был холод, появилось что-то тёплое. Знакомое.