Северо-западная окраина империи, Бурк.
Седовласый маркграф, Фердинанд фон Бурк, стоял у окна комнаты, которой ещё недавно пользовался сам, и всматривался в глубокую ночную тьму.
Его тёмные, плотные губы затянулись сигарой. Когда Фердинанд выдохнул, бледный дым коснулся влажного оконного стекла, белёсым пятном расплылся по нему и вскоре исчез.
Наконец Фердинанд обернулся и заговорил:
— Возможность будет только одна. В тот миг, когда личность Вашего Высочества откроется, вы должны немедленно получить подтверждение происхождения.
Все роскошные канделябры были погашены. Лишь камин, смутно тлевший в стороне, озарял тёмную комнату красноватым светом.
За письменным столом сидел Кайус фон Бурк — тот самый мужчина, которого в свете знали как приёмного сына Фердинанда. Ложная связь отца и сына, созданная ради обмана посторонних глаз, не распространялась на часы, когда они оставались вдвоём.
Доказательством служило хотя бы то, что Фердинанд обращался к Кайусу почтительно.
Однако, называя его Вашим Высочеством лишь на словах, во взгляде маркграф не выказывал ни малейшего почтения. Так было с тех самых пор, как двадцать лет назад Фердинанд подобрал ребёнка, умирающего от голода.
— Внешность Вашего Высочества слишком явно выдаёт в вас Гейденбурга, и оттого дело лишь усложняется.
Иссиня-чёрные волосы и золотые глаза.
О густых бровях и высоком, чётком носе, напоминавших прежнего императора, не было нужды даже говорить. Всякий, кто хоть раз видел портрет покойного государя, не смог бы отрицать, что Кайус — его кровь.
— Стоит нам добиться аудиенции у императора, как он приложит все силы, чтобы помешать подтверждению происхождения. Ходят слухи, будто он разыскивал и убивал потомков покойного императора Вильгельма, но разве нам с вами не известно лучше прочих, где правда?
Фердинанд повторил то, что они обсуждали уже десятки раз.
— Как только мы войдём во дворец, нам потребуется решающее доказательство, с которым можно будет обратиться к священнику и потребовать подтверждения кровного родства…
Кайусу всё это давно осточертело, но он ответил равнодушно, словно слышал подобное впервые:
— Утраченную жемчужину Альбрехта я пока не нашёл.
Жемчужина Альбрехта. Реликвия, из поколения в поколение передававшаяся старшему сыну императорского рода Гейденбургов.
Теперь это сокровище словно кануло в воду.
— Однако можно быть уверенным, что до императорского дома она не дошла. Император ведь тоже ищет жемчужину уже долгие годы…
В отличие от неуверенно смолкшего голоса, узкие золотые глаза остро блеснули. На самом деле сильнее всех жемчужину хотел найти сам Кайус. Он её не терял. Лишь оставил на попечение другому человеку. Но Кайус тогда был слишком мал, чтобы понять: доверить такую вещь — всё равно что поручить кошке рыбу.
***
— Соберись с духом, Луиза.
Услышав слова госпожи Смит, Луиза низко опустила заплаканное лицо. Тело матери, завёрнутое в белую ткань, казалось страшной ложью.
— Живым важнее продолжать жить. Ты ведь знаешь, как дорого стоит церковное погребение.
Последние несколько лет разум матери был нездоров. Нередко она блуждала в далёком прошлом и держалась так, будто всё ещё была знатной дамой.
Жители Мелька смотрели на такую мать с неприязнью, но госпожа Смит была исключением. И всё же даже эта женщина цокнула языком, тревожась о похоронах.
Такова была безвыходная действительность, в которой оказалась Луиза.
Когда умер отец, всё ещё не было настолько тяжко, но за последние десять лет расходы на погребение взлетели вдвое.
Поэтому в последнее время среди простолюдинов исподволь распространился «иной способ» — похороны через сожжение тела, так называемая кремация.
Причина, по которой кремация, противоречившая церковному учению, получила такое широкое распространение, была проста — выгода. Нельзя же ради небесного упокоения мёртвого ввергать живых в нищету и грязь.
Но Луиза не могла с этим согласиться. Она не хотела предавать огню тело матери.
Госпожа Смит, однако, была непреклонна.
— Богачи всё равно не попадают на небеса. Как думаешь, чью кровь они высосали, чтобы собрать такие богатства?
Женщина порылась в кармане, и раздался звон монет. Вскоре две-три монеты легли рядом на тело матери.
— Есть люди, которые помогают с такими делами за малую плату. Я всё как следует объясню, так что давай проводим твою мать именно так. Договорились?
Выходило, серебро нужно не только при жизни. Оно требовалось и после смерти, а у Луизы его не было. Катастрофически не хватало.
Когда госпожа Смит ушла, Луиза осторожно приподняла ткань и посмотрела на лицо матери.
Элизабет Амалия Эрмоли.
Жена Стефана Ротшильда Эрмоли, бывшего маркиза Эрмоли.
Даже утратив это имя, мать жила с гордым достоинством.
— Даже в жалком хлопковом платье ты остаёшься Эрмоли, первым вассалом Гейденбурга. Не забывай это имя.
Этому мать учила и Луизу.
Правда, от приличного семейного склепа давно уже ничего не осталось. И всё же мать, по меньшей мере, заслуживала быть похороненной под тем же небом, что и отец.
Иначе мать не то что не попадёт в рай — не сможет даже покинуть этот мир, снедаемая горечью и сожалением. Такова была Элизабет, бывшая маркиза, — мать, которую знала Луиза.
Луиза осторожно взяла с подоконника материнский платок и развернула его.
Жемчужина в форме капли мягко переливалась загадочным блеском. Белёсая и бесстыдно прекрасная, она лежала на ткани так невозмутимо, будто насмехалась над чужой бедой.
При виде её у Луизы вырвался пустой, бессильный смешок. Даже стоя на пороге смерти, мать ни единым словом не обмолвилась о существовании этой вещи.
Вероятно, Элизабет понимала: окажись жемчужина хоть сколько-нибудь ценной, её тотчас продали бы ради лекарств.
В ушах вновь прозвучали нелепые последние слова матери.
— Береги это так же, как берегла бы свою мать.
«Будь счастлива, будь здорова» — почему мать не оставила ей такого простого напутствия?
Жемчужина была слишком большой. А значит, слишком велика вероятность того, что это подделка.
Но мысль о том, что мать просто исчезнет без следа — без достойной могилы, без надгробия, — казалась Луизе невыносимой.
Как бы то ни было, деньги на настоящие похороны были необходимы.
В Мельке не было ни одного крупного ломбарда, поэтому Луизе пришлось добираться в Хельден — оживлённый город, куда ходили общие экипажи.
На рыночной улице, где Луиза прежде бывала лишь однажды, удалось отыскать с виду вполне приличную лавку. И всё же, даже остановившись перед дверью, девушка ещё некоторое время не решалась войти.
Дзынь, дзынь — наконец Луиза толкнула дверь ломбарда.
Тонкий звон колокольчика, возвестивший о приходе посетителя, резанул слух так резко, словно материнский укор.
Луиза крепко зажмурилась. Когда она наконец вошла внутрь нерешительным шагом, хозяин поднял голову от прилавка.
— Что привело сюда такую юную леди?
Спросив это без особого интереса, мужчина скользнул взглядом по траурному платью Луизы.
Единственное чёрное платье когда-то принадлежало матери — Элизабет надевала его после смерти мужа. Для Луизы наряд был чуть великоват.
Лишь теперь её пронзило понимание: со стороны она выглядит бессердечной дочерью, явившейся распродавать вещи покойной прямо во время траура. Но отступать было уже поздно.
Да и намерения Луизы, по правде говоря, не слишком расходились с догадками хозяина.
— Я… хотела узнать стоимость вот этого…
Луиза осторожно положила на прилавок жемчужину, завёрнутую в платок. В тот же миг лицо владельца ломбарда слегка изменилось.
Мужчина поспешно надел очки, затем — на удивление чистые перчатки. После этого долго, до утомления долго, рассматривал жемчужину.
Позже хозяин даже достал другую жемчужину и несколько раз потёр ею о материнскую.
Наблюдая за этой бесконечной оценкой, Луиза понемногу начала надеяться. Может быть… это всё-таки не подделка?
Наконец мужчина заговорил:
— Хм-м… Барочная жемчужина.
— Барочная?
— Так называют жемчужины неправильной формы. Из-за этого, несмотря на размер, выручить за неё хорошую цену непросто.
Теперь голос хозяина звучал куда мягче, чем прежде.
— Ах…
Луиза растерянно приоткрыла губы. Значит, пусть это и барочная жемчужина, но всё же не подделка.
С трудом сглотнув от волнения, она тихо спросила вновь:
— Тогда… если оставить её у вас, какую сумму можно получить?
— Оставить?
Мужчина снова нахмурился.
Луиза вздрогнула и огляделась.
Здесь были не только драгоценности, но и серебряные украшения, ружья, клинки, доспехи, меха — словом, всё, что могло иметь цену. А если присмотреться, попадались даже вещи, на вид не слишком дорогие.
Разве другие люди не оставляли всё это в залог и не брали за него деньги?
Казалось, именно так и было. Но Луиза всё же осторожно произнесла:
— Простите за дерзость, но разве ломбарды не этим ли занимаются?..
Владелец тихо усмехнулся, почти насмешливо.
— Так-то оно так. Но, судя по всему, обстоятельства у вас не из лёгких…
И тут мужчина вдруг осёкся, словно нарочно оставив слова недосказанными.
Луиза никогда не стыдилась бедности, но теперь, когда со стороны, вероятно, выглядела так, будто пришла продать даже материнскую реликвию, уже не была в этом уверена. От волнения она с трудом сглотнула.
Так и не дождавшись ответа, хозяин продолжил объяснять:
— Похоже, вы не вполне понимаете. Посмотрите на размер этой жемчужины. Не будь она барочной, стоила бы все сто крон.
— Что?..
Мужчина снова усмехнулся.
— Если бы не была барочной, разумеется. Но она барочная. Хм… посмотрим.
Он с видом весьма сомнительной необходимости щёлкнул костяшками счётов и сказал:
— Десять крон.
Луиза затаила дыхание.
Эта сумма в точности равнялась тому, что требовалось для церковных похорон. Быть может, мать и оставила жемчужину на погребение?