На следующее утро.
Луиза снова отправилась в дом виконта, но и там её ждало разочарование.
Виконт Энгель так и не вернулся. Более того, Луизе сообщили, что на этот раз даже старший сын, Пьетро, ушёл в полицейское управление. Так и не получив никаких новых объяснений, девушка была вынуждена уйти.
Больше откладывать похороны было нельзя. В конце концов Луиза решила отказаться от жемчужины.
Нужно было достать спрятанные под полом закладную и три кроны, отправиться в хельденский ломбард и, протянув деньги с бумагами, сказать, что она готова продать жемчужину.
Перед матерью было мучительно стыдно, но иного выхода не оставалось.
Однако, торопливо спускаясь с холма, Луиза вдруг широко распахнула глаза. Старая калитка сорвалась с петель и валялась прямо перед домом.
Сердце тяжело заколотилось.
В обычное время в этом доме нечего было красть даже самому жалкому вору. Но теперь всё изменилось.
Луиза бросилась внутрь. Скудное имущество было перевёрнуто вверх дном.
С дурным предчувствием она заглянула под приподнятую половицу. Это был тайник, настолько искусно спрятанный, что даже мать ничего не замечала.
Там ничего не было.
— Ах…
Дыхание оборвалось. Казалось, сердце разрывают на части.
— А-а…
Луиза в отчаянии заскребла ногтями песок под полом.
Драгоценные монеты, предназначенные для похорон матери.
Листок бумаги, выменянный на материнскую реликвию…
Не осталось ничего. Совсем ничего.
Только мать, уже не дышавшая, всё так же лежала в этом жалком доме.
— Хнык…
Слёзы боли прорвались лишь теперь.
Луиза вцепилась в руку матери. Холодная и твёрдая, словно ветка зимнего леса, эта рука больше не отвечала теплом. Прижав её к себе, девушка разрыдалась.
Судорожные всхлипы эхом разносились по разгромленному дому.
Сколько времени прошло в слезах — Луиза не знала.
И вдруг, посреди этой нескончаемой боли, послышался чей-то голос.
— Луиза?
Сквозь пелену слёз она увидела госпожу Смит с букетом белых цветов в руках.
Потрясённая женщина выронила букет почти броском, и белые лепестки разлетелись по полу, осыпаясь, как снег.
— А-а-а…
Белые лепестки, похожие на снежные хлопья, беспомощно падали вниз — словно слёзы самой Луизы.
***
Приветливое лицо хозяина ломбарда исчезло без следа, будто его никогда и не существовало.
Мужчина холодно заявил, что без закладной не вернёт жемчужину, сколько бы денег Луиза ни принесла. Даже вид рыдающей девушки не тронул его ни на йоту.
Более того, хозяин напомнил, что, если Луиза желает когда-нибудь получить вещь обратно, ей не следует забывать выплачивать проценты, пока закладная не найдётся.
Но сколько ни предавайся отчаянию, ничего это не изменит.
В конце концов Луизе пришлось позвать погребальщика, о котором говорила госпожа Смит, и кремировать мать.
Когда незнакомые мужчины приблизились к телу Элизабет, госпожа Смит перевязала Луизе глаза чёрной тканью, не позволяя ничего видеть.
Луиза разразилась пронзительным плачем.
Её мать — дочь Ринью, хозяйка дома Эрмоли — должна была покинуть этот мир столь жалким образом.
Кроме госпожи Смит, на этих убогих похоронах не присутствовал никто.
«Иной способ прощания».
Пусть кремация и стала вынужденным выбором бедняков, не способных оплатить дорогие похороны, всё же она прямо противоречила церковному учению.
Согласно догматам, человек после смерти должен вернуться в землю. Ему не пристало рассеиваться в воздухе пеплом и дымом. Говорили даже, что пламя, пожирающее тело, — скверна, достойная лишь ада.
Однако церковь, с молчаливого позволения императорского двора наживавшаяся на непомерной стоимости погребений, не могла открыто осуждать и преследовать простолюдинов, вынужденных кремировать родных.
Священники лишь повторяли, что путь в рай открыт только тем, кто похоронен на церковном кладбище. И от этих слов сердца людей, отправлявших родителей в огонь, лишь сильнее наливались жгучей горечью.
Грудь Луизы пылала и ныла так, словно она проглотила раскалённый уголь. Хотя глаза были завязаны, ей чудилось, будто перед ней поднимается чёрный дым.
Пламя, пожирающее мать.
Пламя, разрастающееся, пожирая невинную женщину.
И виновата в этом была лишь сама Луиза — беспомощная и глупая.
Если бы только всё это оказалось страшным сном… Если бы не она собственными руками позвала людей, чтобы предать тело матери огню.
Пахло гарью.
Запахом горящей материнской плоти.
«Ах, запах горящей плоти матери».
К горлу подступила тошнота. Луизу снова и снова выворачивало, хотя в желудке давно ничего не осталось.
Перед завязанными глазами будто расплывалась кровь. Чёрная тьма краснела, вновь становилась чёрной — и снова наливалась багрянцем.
После нескольких таких кругов мрак поглотил Луизу.
Госпожа Смит, подхватив потерявшую сознание девушку, зарыдала в голос.
— Бедное дитя, несчастное дитя.
Так она и причитала сквозь рыдания.
***
— Ты хоть что-нибудь ела?
На третий день после похорон пришла госпожа Смит. Пока женщина рылась на кухне в поисках хоть каких-то следов готовки, Луизе чудился силуэт матери — той самой, ещё здоровой и полной сил.
Прежде чем госпожа Смит успела обернуться, Луиза уставилась на паутину под потолком.
Слабость она уже показала сполна. После того как Луиза лишилась чувств у крематория, госпоже Смит даже пришлось пропустить работу на следующий день, ухаживая за ней.
Лишь когда подступившие к глазам слёзы удалось прогнать обратно, Луиза ответила:
— Я хорошо питаюсь. Не беспокойтесь.
— Хорошо питаешься? Да для тебя жиденькая похлёбка уже будто пир!
Продолжая ворчать, госпожа Смит подняла мешок, который принесла с собой и поставила у ног.
Из мешка показались мука и желтоватая тыква. Судя по размеру, её хватило бы на целую семью из трёх человек.
Луиза виновато пробормотала:
— Зачем вы всё время приносите мне продукты?.. Мне одной такую тыкву всё равно не съесть.
— Велика беда — много!
Госпожа Смит замахала руками с нарочитым преувеличением. И это была самая настоящая ложь — положение у самой женщины было ничуть не лучше.
— Лучше бы Ванессу как следует кормили. Она ведь растёт.
— Растёт, как же! Эта Ванесса вся в меня — только вширь и растёт! Вот бы ей вытянуться такой стройной, как ты, Луиза!
Принизив ни в чём не повинную добрую дочь, госпожа Смит вдруг вытащила из мешка сложенную газету. На этот раз глаза Луизы и вправду округлились от удивления.
— Откуда у вас газета?
— Ну… Муж с рынка принёс. Я ему говорю: зачем неграмотному человеку газета? А он мне — мол, пусть Луиза почитает, вдруг там что важное пишут.
Луиза с трудом улыбнулась и развернула газету.
Накануне девушку фактически выставили из дома Энгелей. Виконт по-прежнему не вернулся.
Похоже, Пьетро уже подумывал, не сбежать ли однажды ночью вместе с сёстрами, если дело примет дурной оборот. Наверняка сам виконт дал сыну такой совет.
И то, что Пьетро даже не пытался скрывать своих намерений, означало лишь одно: он надеялся, что Луиза сама перестанет приходить. Чтобы, не дай бог, не оказаться втянутой в беду вместе с ними.
Выходило, что, едва похоронив мать, Луиза лишилась ещё и места.
Она даже не успела рассказать об этом госпоже Смит, а та между тем протянула газету, сложенную так, что сверху оказалась именно страница с частными объявлениями. Для случайности это выглядело слишком уж удачным совпадением.
Поскольку Луиза медлила, госпожа Смит нетерпеливо подтолкнула:
— Ну что ты не читаешь?
Как ни странно, даже неграмотный человек способен узнать страницу объявлений. В отличие от остальных полос, она была разбита на множество мелких квадратиков, да ещё и пестрела адресами и цифрами.
— Как вы догадались?..
Но госпожа Смит сделала вид, будто ничего не поняла.
— Вот это! Начни-ка с этого. Чем крупнее буквы, тем богаче тот, кто объявление подал, верно? Не смотри на меня так — я тоже кое-что понимаю.
Она ткнула пальцем в объявление с маленькой картинкой. Там значилось:
— «Продаётся трёхэтажный дом в Кертене. Прекрасные ворота с веерообразным световым окном, подъёмные окна…»
— Веерообразное окно? А, вот оно что! Красиво, конечно… Так, дальше.
Госпожа Смит непринуждённо велела читать следующее. И после этого Луизе пришлось озвучить ещё несколько столь же несбыточных объявлений, прежде чем они добрались до того самого найма, который женщина искала с самого начала.
— «Пансион Арнонкур. Желаете завести знакомства среди высшего общества? Тогда…»
— До этого мне дела нет. Дальше.
Луиза вздохнула.
— «Требуется гувернантка».
Глаза госпожи Смит наконец широко раскрылись.
— «В резиденцию маркграфа Бурка требуется гувернантка с проживанием. Обещается содержание на высшем уровне, предпочтение отдаётся соискательницам благородного происхождения. Для назначения беседы следует отправить рекомендательное письмо по указанному адресу».
Госпожа Смит, по собственному признанию, читать не умела, но в объявление, которое читала Луиза, вглядывалась так пристально, словно пыталась разоблачить обман, спрятанный между буквами.
— Стало быть, вот это адрес?
Нет. Похоже, она всего лишь искала адрес.
И совершенно напрасно.
Чтобы отправить письмо в резиденцию маркграфа Бурка, адрес был не особенно нужен. Даже в почтовой конторе, заброшенной в самый дальний угол империи, наверняка знали, где находится Бурк.
Луиза снова вздохнула.
— Как вы всё-таки узнали, что я больше не могу работать у Энгелей?
— Как узнала? Вчера ты вышла из дому и вернулась слишком быстро — вот я и подумала: видно, с домом виконта тоже всё пропало. Нашего господина, конечно, жаль, да только тебе-то голодать нельзя.
Госпожа Смит улыбнулась и несколько раз ткнула Луизу указательным пальцем.
— Содержание на высшем уровне, слышишь? Напишешь это своё рекомендательное письмо, верно? Ты ведь, Луиза, вроде как из о-очень знатного рода.
Рекомендательное письмо у Луизы имелось — прежние хозяева когда-то дали ей такое. Она покосилась на госпожу Смит с укором, в котором, впрочем, не было настоящей досады.
— С каких это пор вы стали принимать слова моей матери за чистую правду?
— Да я всегда верила! Всегда, конечно!
Госпожа Смит тут же подняла шум, требуя, чтобы Луиза немедленно написала письмо для собеседования. Мол, если она хочет отплатить за все три дня, в которые её кормили, непременно должна добиться содержания самого высокого уровня.
— Я подумаю, тётушка.