Кайус с глухим стуком захлопнул дверь за спиной.
Луиза дрожащими глазами смотрела на стоявшего перед ней мужчину.
— Мне нужно… объяснение. Что всё это значит?
— Что ж… с чего бы начать?
Он говорил с улыбкой, но золотые глаза были холодны как лёд. И грубая хватка на её запястье ничуть не ослабла.
Испугавшись этой перемены, словно перед ней стоял совсем другой человек, Луиза невольно сжала плечи.
Мужчина спокойно приподнял одну бровь и предложил:
— Начнём, пожалуй, с вашего имени. Луиза Генриетта Эрмоли, дочь Стефана и Элизабет?
Луиза резко втянула воздух.
Оттого, как естественно он произнёс имена её родителей, сердце болезненно оборвалось.
— Как вы…
Золотые глаза мужчины пылали ярко и горячо, скрывая в себе жестокую тайну.
— Знаете ли вы, Луиза? Ещё до того, как в чреве Элизабет зародилась крошечная жизнь, супруги решили поставить всё на выжившего принца. Они верили: если удастся спасти принца и восстановить императорский род, империя и Эрмоли тоже вновь поднимутся к величию.
Кайус произносил эту старую историю спокойно и ровно, будто читал вслух старинную басню.
— Я тоже верил. Верил так, словно это было дороже золота. Порой я доверял вашим родителям даже больше, чем Священному Писанию. Ведь у меня никого, кроме них, не было. Но потом…
Луиза замерла, едва дыша.
Она никогда прежде не слышала от родителей ничего подобного.
Или всё-таки слышала?..
Щелчок пальцев Кайуса резко вернул её к реальности.
— Потом появились вы. Супруги испугались — и вновь ощутили ту реальность, которую столько лет пытались спрятать в самый дальний угол своего сердца. Потому что ребёнок под сердцем оказался для них дороже крови императорского рода, которой ещё неизвестно сколько предстояло расти.
Луиза покачала головой.
— Это невозможно. Если вы и правда императорский принц, мои родители никогда бы…
Уголок губ Кайуса криво дёрнулся.
— Никогда бы не променяли меня… на вас? На драгоценную и любимую Луизу Генриетту?
Его тихий смех больше походил на сдержанное рыдание.
— Нет. Они променяли. Чтобы спасти вас, они двадцать лет скрывались и не отдали даже ту нить жизни, которую я им доверил. Не называли своих имён. Не позволяли никому себя обнаружить.
Нить жизни.
Луиза тяжело вдохнула.
Жемчужное ожерелье на шее вдруг показалось удавкой, сжимающей горло.
Она дрожащим взглядом посмотрела на жемчужину, и вязкий, неотрывный взгляд Кайуса тоже обвился вокруг её белого сияния.
Луиза застыла, не в силах пошевелиться. А твёрдые пальцы мужчины наконец сжали жемчужину. Прикосновение было лёгким, но в нём чувствовались такая жадность и такое упрямое собственничество, что у неё похолодело внутри.
— А когда пришло время умирать, они отдали вам даже мою нить жизни. Императорскую реликвию, которую мой отец передал мне, а его отец — моему отцу.
Только теперь глаза Луизы широко распахнулись.
— Что… вы сказали?
— То, что вы всё это время считали материнской реликвией, — Жемчужина Альбрехта. Исчезнувшая реликвия императорского рода и знак прямой линии Гейденбургов.
После жестокого, медленного ответа последовал и окончательный вывод:
— Иными словами, моя вещь.
Его взгляд, будто обращённый на мелкую воровку, больно резанул Луизу.
Нет, хуже, чем на воровку. Похоже, он уже заклеймил весь род Эрмоли предателями.
Луиза с трудом раскрыла пересохшее горло. Дрожащий голос казался чужим.
— Я не знала. Я лишь хотела сохранить реликвию матери.
Но Кайус, казалось, вовсе не интересовался её оправданиями. Он только снова и снова проводил грубыми пальцами по возвращённой жемчужине.
Из-за того что он держал ожерелье, Луиза не могла даже опуститься на колени. Ей оставалось лишь стоя умолять его:
— Вам ведь незачем жениться на мне. Вы же знаете, что я ничего не знала.
Голова мужчины чуть склонилась вперёд. Лампа, горевшая почти над его макушкой, отбросила тень на холодное лицо.
— Луиза.
Он произнёс её имя как предупреждение.
— Вы без тени страха удостоверили право собственности на вещь, которая из поколения в поколение принадлежала императорскому роду, и теперь говорите мне такие обидные слова?
Конец фразы прозвучал с едва заметной насмешливой интонацией — до боли знакомой. Твёрдые пальцы наконец отпустили жемчужину, а затем легко надавили Луизе на грудь.
— В тот миг, когда ваше имя было внесено в реестр Имперского банка как имя владелицы жемчужины, ваша судьба была решена. Эрмоли рядом с Гейденбургом. Вам остаётся лишь продолжить долг, который ваш род исполнял из поколения в поколение.
От его спокойного тона по коже пробежал холод.
Кайус твёрдо верил, что её покойные родители предали его. И при этом лучше всех знал, что от прежнего имени Эрмоли осталась лишь пустая оболочка.
Неужели он собирался воспользоваться этим пустым именем, чтобы отомстить её родителям? Но сама Луиза ничего не знала и даже такой ценности не представляла.
— Поэтому вы хотите жениться на мне?
На её отчаянный вопрос Кайус ответил лишь холодной усмешкой.
— Можно ведь просто сжечь этот потерянный документ. Лучше заберите жемчужину! Прошу вас!
И вдруг Луиза подумала: а правда ли долговую расписку забрал хозяин ломбарда?
Воспоминания закружились перед глазами, словно в предсмертном видении: день, когда она внезапно потеряла место работы; дорога в далёкий Бурк на собеседование; маленький Мельк, где одно несчастье следовало за другим.
Было ли среди всего этого хоть что-то, чего не коснулась рука этого мужчины?
Длинные пальцы Кайуса приподняли её за подбородок.
Он высокомерно улыбался, глядя прямо в глаза, полные слёз, из которых, однако, не упало ни одной капли.
— Вот как мало значит для вас единственная реликвия матери? Услышь она это, сердце её разорвалось бы.
Едва насмешка исчезла с его лица, он грубо накрыл её губы своими.
Луиза не успела даже вскрикнуть — горячий язык бесцеремонно вторгся между её губами. Он целовал её так властно и жёстко, словно хотел подавить любое сопротивление. Когда же Кайус наконец отстранился, взгляд его оставался сухим до равнодушия, почти скучающим.
— Теперь вы достаточно запятнаны, чтобы, как и было решено, выйти за меня замуж? Или продолжить?
Ей достаточно владеть жемчужиной, а ему — владеть ею самой. Настолько прост был этот расчёт, что Кайус и не думал отступать.