Лимон хоть и был сейчас весьма пассивен — всё же он лишь недавно обрёл проблески разума и только начинал познавать этот мир, — но раболепным он не был. Сама идея кому-то прислуживать, подчиняться, быть чьей-то собственностью вызывала в нём глухое, инстинктивное отторжение. Он был хищником, пусть и юным, пусть и скрывающимся под чужой личиной. И он знал, точно знал: человек в красной куртке не ведает, с кем имеет дело на самом деле.
Некоторые концепции различные полуразумные и разумные существа знают с рождения. Одна из таких фундаментальных концепций — смерть. Фактически каждая религия, каждое верование, каждый культ — это в первую очередь попытка ответить на вопрос, что же находится за её порогом. У каждой культуры была своя сакрализация смерти, свои обряды, свои мифы. А у имитаторов — существ, чья суть заключена в бесконечном подражании, — всегда было врождённое знание о том, как имитировать собственную смерть. Не избежать её, нет, — но сыграть настолько убедительно, что даже самый опытный охотник поверит.
Тело Лимона состояло из центральной и вторичной нервной системы. Работало это примерно как у осьминога: если отрезать щупальце, оно ещё некоторое время живёт собственной жизнью, извивается, дёргается. Но у имитатора всё было куда сложнее. Его центральная нервная система выполняла роль мозга — органа, способного к примитивному мышлению. А вторичная нервная система была не просто органом, а скорее сложнейшим вирусом, пронизывающим каждую клетку тела. Именно она позволяла Лимону менять форму, перестраивать ткани, отращивать конечности и втягивать их обратно. Но у этой системы был существенный минус: при отделении части тела она ещё долго продолжала двигаться, подчиняясь остаточным сигналам. Многие имитаторы были раскрыты именно на этом — отрубленная рука, вдруг начавшая извиваться, мгновенно выдавала истинную природу монстра.
Однако существовал древний, почти самоубийственный способ избежать этого: отключить вторичную нервную систему и полностью переключиться на нервную систему того существа, которое копируешь, — в данном случае человеческую. Или, если объект не имел развитой нервной системы, становиться полностью неподвижным, как камень. Фактически это был приказ на смерть значительной части собственного тела, и процедура эта была мучительной, почти непереносимой. Но Лимон готов был пойти на это.
Он приказал своей вторичной нервной системе умереть, оставив лишь тонкий, едва заметный слой возле центральной — той, что сейчас имитировала человеческий мозг. И тут же переключился на человеческую нервную систему, которую скопировал ранее. Мгновенно его захлестнула сильнейшая, ослепляющая боль — такая, какой он не испытывал никогда. Внутри себя он кричал, разрываясь от агонии, но снаружи лишь слегка побледнел, изо всех сил скрывая муку. Чувствуя себя так, словно половина его существа только что была вырвана с корнем, он стал почти инвалидом — медленным, неуклюжим, лишённым своих главных преимуществ.
Игнорируя невыносимую боль, хлещущую по сознанию, Лимон рванулся в сторону. Он заметил канализационный люк — чугунную крышку в асфальте — и побежал к ней. Каждый шаг отдавался в теле новой вспышкой боли, но он не останавливался. Добежав, он сорвал крышку, уже приоткрытую, видимо, после недавних ремонтных работ. И в этот самый момент, словно соткавшись из воздуха, перед ним возник мужчина в красной кожаной куртке. Его круглые красные очки блеснули в свете фонаря.
Он не колебался ни секунды. Одна рука мгновенно сомкнулась на горле Лимона, дёрнула его вверх, разворачивая лицом к себе. Лицо мужчины было всё таким же спокойным, почти скучающим. Пальцы сжались с нечеловеческой, неумолимой силой.
— Жаль, — произнёс он, и в его голосе прозвучала искренняя, хоть и лёгкая, нотка сожаления. — А я думал, мы сможем сработаться.
Раздался тошнотворный, влажный хруст ломающихся позвонков. Шея Лимона лопнула под его пальцами, словно перезрелый плод. Фонтан горячей крови брызнул на асфальт, на красную куртку, на очки. Голова, отделившись от тела, с глухим стуком упала в тёмный провал канализационного люка, куда-то глубоко вниз, в мокрую, зловонную тьму. Обезглавленное тело обмякло и рухнуло на землю.
Мужчина выпрямился, небрежно стряхнул кровь с перчаток и, бросив последний, равнодушный взгляд на труп, развернулся и зашагал прочь. Он даже не стал проверять тело — а зачем? Смерть была очевидной, окончательной, не вызывающей ни малейших сомнений. Через мгновение его фигура растворилась в сумерках парка, оставив после себя лишь кровавое пятно на асфальте и тяжёлую, гнетущую тишину.
...
Где-то глубоко внизу, в кромешной тьме канализации, куда не проникал ни единый луч света, безжизненная, казалось бы, голова неожиданно ожила. Сперва едва заметно дёрнулся уголок рта, затем веки разомкнулись, открывая пустые, остекленевшие глаза. А потом из глазниц, с тихим, влажным чмоканьем, выдвинулись два тонких белых щупальца, на концах которых зажглись крошечные, блестящие глазки с вертикальными зрачками. Они завращались, осматривая мрачное окружение. Снизу, из того места, где у человека находилась бы шея, с отвратительным звуком лопнувшей оболочки — словно треснуло переспелое яйцо — вылезли наружу несколько острых, как иглы, белых ножек. Они зацокали по бетону, пробуя поверхность на прочность.
Воздух в канализации был спёртым и влажным, пахло сыростью, плесенью и чем-то отдалённо напоминающим тухлую рыбу. Сама канализация скорее походила на древние катакомбы, чем на современную сточную систему: посередине протекал мутный, неспешный поток грязной воды, а по бокам тянулись узкие бетонированные полосы суши, покрытые склизким налётом. Эхо разносило каждый звук — кап, шорох, цокот — многократно отражая его от стен.
Не желая оставаться на одном месте, мелкое существо — всё, что осталось от некогда могучего имитатора в человеческий рост, — засеменило на своих маленьких, острых ножках вперёд по тёмному туннелю. Его движения были дёргаными, но быстрыми, словно у краба, попавшего на незнакомую территорию.
Оно двигалось недолго, практически не замечая местной живности — крыс, что прижимались к стенам при его приближении, насекомых, копошащихся в трещинах бетона. Но неожиданно Лимон уловил запах — яркий, безошибочный запах человеческих тел. Они были где-то неподалёку, ходили туда-сюда, истончая свой характерный аромат: пот, кожа, дешёвое мыло, сигаретный дым. Этот запах доносился из небольшой дыры в стене туннеля, едва заметной в полумраке.
Лимон слегка сплющил своё и без того крошечное тело, делая его ещё более плоским, и проворно заполз в отверстие. Его ножки цеплялись за малейшие неровности бетона, помогая продвигаться вперёд по узкому лазу. Двигаясь так некоторое время, он наконец вылез в длинную, вытянутую секцию канализации, которая разительно отличалась от остальных.
Здесь было... странно. Стены этой секции были покрыты множеством рисунков — грубых, но старательных, выполненных мелом, углём и чем-то, похожим на засохшую кровь. Треть изображений уже практически стёрлась от времени и сырости: одни превратились в бледные, едва различимые тени, другие были перечёркнуты, третьи оплыли от постоянной влаги. Но те, что уцелели, изображали нечто странное — какие-то символы, геометрические фигуры, очертания существ, не похожих ни на людей, ни на животных. В воздухе витал слабый, почти неуловимый запах старого ладана, смешанный с обычной канализационной вонью.