Старик снова обвёл группу медленным, изучающим взглядом, который по очереди задержался на каждом из четверых, словно он пытался прочесть что-то, скрытое глубоко внутри. Секунду подумав, он неторопливо, чуть шаркающей походкой подошёл к упавшему блокноту, поднял его с белого пола, отряхнул от невидимой пыли и убрал обратно в потайной карман своей багровой мантии.
— Фейлос, будь добр — сними запрет, — произнёс он, и Фейлос послушно убрал его коротким, скупым жестом, едва шевельнув пальцами. Воздух вокруг едва заметно дрогнул, возвращаясь в прежнее состояние. — Я думаю, только контер-маги потребовали отдельных объяснений. Всё остальное вы и так знаете — инстинктивно. Даже дикое животное, каким-то чудом получившее силы, знало бы, как ими пользоваться, не нуждаясь в наставниках. Единственное...
Он посмотрел на Луиз как учитель на будущего ученика.
— Луиз, подойди, пожалуйста, завтра ко мне. Я помогу тебе разобраться с твоей концепцией. Возможно, у нас в ордене ещё остались специалисты по твоему профилю. — Он опустил взгляд в блокнот, пролистнул несколько страниц, испещрённых убористыми записями, и нахмурился, словно забыл что-то важное. — Проводит вас Иг. Это тот самый чертёнок, что убирался в библиотеке. Я достаточно ему доверяю, чтобы поручить многие вещи, и советую вам относиться к нему с уважением. И да... Чуть не забыл.
Он вновь потянулся в карман, извлекая на свет старинный прибор для магических печатей — массивный, покрытый замысловатой резьбой и потускневшими рунами инструмент, от которого исходило слабое, едва уловимое тепло. Подойдя поочерёдно к каждому, он прижал холодный металл к открытому участку кожи — запястью, тыльной стороне ладони — и поставил по одной печати. Лимон инстинктивно хотел отдёрнуть руку — отпрыгнуть, развернуть щупальца, бежать без оглядки, — но заставил себя замереть, подавив древний, животный порыв. Необязательно же это окажется опасным? Печати, едва коснувшись кожи, с тихим шипением всосались внутрь, не оставив и следа — лишь лёгкое, почти неощутимое покалывание.
— Это гарант того, что вы не предадите орден. Всё же магия — вещь дорогая. Пока вы ещё не осознаёте, насколько.
«Гарант... Не предадите». Лимону отчётливо не понравилась эта формулировка — она звучала так, словно его свободу ограничивают, загоняют в невидимую клетку. Он пока не понимал, в чём именно заключается это ограничение, однако сам факт его присутствия вызывал глухое, шевелящееся где-то в глубине раздражение. Недолго думая, он мысленно записал орден в свою книгу обид, но всё же готов был смириться с временным неудобством: многие здесь были сильнее его и, что гораздо важнее, считали его учеником. А это давало возможности для роста, для охоты, для накопления сил. Плюсы пока что перевешивали минусы.
— Можете выходить. Я пока побуду здесь, — произнёс старик, и его голос прозвучал чуть иначе, чем обычно: тише, глубже, с едва заметной ноткой усталости, которой не было прежде.
...
Снаружи всё оставалось по-прежнему. Библиотека не изменилась ни на йоту: бесчисленные полки всё так же образовывали небольшой лабиринт, уходящий в полумрак, а Врата Соломона всё так же величественно светились за спиной, отбрасывая на мраморный пол длинные, колеблющиеся тени. Их холодное сияние смешивалось с багровым отсветом нарисованного на потолке рассвета, создавая тревожную, почти галлюцинаторную игру света.
Лимон осмотрелся, сканируя пространство. Старик упоминал какого-то Ига, но никто их не встретил у выхода. Никакого движения, ни единого звука. Самое логичное, что пришло ему в голову, — просто позвать чертёнка по имени, как подзывают заблудившееся животное.
— Иг, иди сюда.
Он точно знал нужные формулировки, необходимые для того, чтобы подозвать кого-либо, и заботливо сохранял подобные мелочи в своей цепкой памяти для будущей охоты. Всё же куда легче поймать жертву, если она сама, по собственной воле, подходит к тебе.
И действительно: из-под ближайшей полки, шлёпая перепончатыми лапами по холодному мрамору, проворно вылез маленький чертёнок. Он был до смешного миниатюрным — не выше колена взрослого человека, — с морщинистой серо-красной шкуркой, большими, как блюдца, жёлтыми глазами и длинными, обвисшими ушами, которые подрагивали при каждом движении.
— Старик сказал провести вас? — пропищал он тонким, скрипучим голоском, отряхивая с кожистой шкурки невидимую пыль.
— Как ты узнал? — Лимон был искренне удивлён проницательностью этого крошечного создания.
— Неважно, — отмахнулся чертёнок когтистой лапкой. — Так да или нет?
— Да, — ответила за Лимона Ирис, выступив вперёд
— Тогда так, — деловито начал Иг, уперев руки в бока и задрав голову, чтобы видеть лица людей. — Кто хочет переночевать здесь, а у кого есть гражданские связи? Орден ценит конспирацию превыше всего, и если у вас есть какие-то мероприятия, на которых вы обязаны присутствовать, вам позволят уходить на это время. — Он тяжело, совсем по-человечески вздохнул, и его большие глаза на мгновение затуманились. — Времена нынче тяжёлые, и так уже шестьсот лет как. Приходится шифроваться, прятаться, заметать следы. Хотя я те времена не застал, но помнить — помню.
«Шестьсот лет. Это сколько?» — Лимон ещё не знал цифр, и «шестьсот» прозвучало для него как некое неизвестное число.
— Меня никто не ждёт, — первой отозвалась Ирис своим неизменно ровным, бесстрастным голосом.
— Если я пропаду на пару месяцев, обо мне не будут беспокоиться. Я уже так делала, — произнесла Луиз довольно странную фразу, хоть и Лимон не заметил нечего интересного, но Пьер приподнял брови
— Я буду здесь, — твердо сказал Пьер.
— Я тоже, — коротко поддержал его Фейлос из-под своей неизменной маски.
Последним оставался Лимон. За те несколько секунд, что ему дали на раздумья, он успел быстро взвесить все за и против.
— Я тут.
— Хорошо, пройдёмте со мной, — буднично ответил чертёнок и засеменил вперёд, неуклюже переваливаясь с боку на бок.
...
Ячейка ордена, по которой вёл их Иг, была выдержана в едином, почти больничном стиле — белом, стерильном, лишённом каких-либо украшений. Коридоры, переходы, боковые ответвления — всё было преимущественно белым, и лишь багровые мантии учеников ярко выделялись на этом фоне, словно капли свежей крови на снегу. Свет везде оставался одинаково странным — приглушённым, рассеянным, льющимся неизвестно откуда, без единого видимого источника. Но попадались и живые, полные движения сцены: в одной зале несколько человек в таких же алых робах яростно сражались на шпагах, и звон стали эхом разносился под высокими сводами; в другой — сосредоточенно печатали что-то в цифровые устройства, мелькавшие голубоватыми экранами, или выводили замысловатые знаки на пожелтевших листах пергамента. Шла группа всего несколько минут, но увидеть успели немало.
Наконец процессия остановилась в длинном, уходящем вдаль коридоре с пятью одинаковыми, ничем не примечательными дверями. На каждой красовался номер, выведенный серебристой краской, и каждому номеру соответствовала метка на мантии ученика.
— Это ваше, — чертёнок принялся указывать когтистым пальцем, безошибочно распределяя комнаты. — Думаю, дальше сами разберётесь. А мне нужно проверить старика. Не желательно, что бы он умер прямо сейчас.
«Старик... Его все так называют», — отметил про себя Лимон, сверяясь с накопленной информацией. Не «мастер», не «учитель», не «наставник» — а просто «старик». Интересно, было ли это проявлением неуважения или, наоборот, своеобразной формой почтительности?
Чертёнок уже удалился — так же бесшумно, как и появился, — и группа осталась в одиночестве. Все молча, без лишних слов разошлись по своим комнатам, и Лимон последовал их примеру, толкнув нужную дверь.
Его комната выглядела до обидного просто и типично: узкая кровать с белоснежными простынями, стол из светлого дерева, стул с прямой спинкой, шкаф — ровно столько, чтобы минимально существовать. Одному человеку здесь, безусловно, хватало места, но Лимон с лёгким презрением уставился на кровать. Она казалась ему до нелепости мягкой, какой-то рыхлой и бесформенной, и он решительно не понимал, что с ней делать. На стол можно поставить вещи. На стул — сесть. В шкаф — спрятаться или спрятать добычу. А кровать? Кровать была бесполезной. Зачем она вообще здесь?
Но реальность диктовала свои условия, и Лимон, смирившись с присутствием в жилище никчёмного предмета мебели, опустился на холодный пол, скрестив ноги. Призвав из своего слота скопированный блокнот старика — тот самый, что недавно отказывался отклеиваться от его руки, — он раскрыл его на первой попавшейся странице и принялся за расшифровку, пытаясь понять, что за загадочные формулы бегут по пожелтевшим, пахнущим старой бумагой и воском страницам.