Луис побледнел ровно в тот момент, когда шагнул на порог ювелирной лавки. Не от увиденных цен или оригинального показа товаров, а от запаха. Сладкий, приторный, от которого хотелось развернуться и выйти. Этот старик никогда не пользовался аромасвечами. Весь этот бред, связанный с аромамаркетингом, он упрямо пропускал мимо ушей, твердя о том, что «если товар хороший и привлекательный, то спрос будет. А запах здесь ни при чём, потому что если глазам вещичка приглянулась, человек купит это, несмотря на запах в помещении». В каком-то смысле он был прав, торговля мало чем зависела от запаха места, где велась продажа. Возможно, вонь, наоборот, заставляла принимать быстрый выбор. В этом плюсы. Покупатель не мучается с выбором, продавец не сверлит его взглядом, и все довольны.
По сути, всё было на своих законных местах. Магазин был поделён на несколько отделов. Всё золото на одной стороне, всё серебро — на другой. В центре — заляпанная кровью стойка кассы. Единственное грязное место. Всё остальное продолжало ласкать глаз.
Миллер шагнул вперёд, огибая криминалиста, который уже производил детальную съёмку крупным планом. Стекло витрины сняли, под ним же на кожаных планшетах лежали аккуратные пальцы. С товаром, конечно же. На проксимальной фаланге, то есть основной, которая соединяет палец с ладонью, красовался золотой перстень. Без камней, обычный, красивый. Таких ровно пять по правой стороне, если смотреть от выхода. Чуть дальше на впалой грудной клетке висело женское колье. Луис провёл пальцем в перчатке по белому золоту. Подумал о том, что на женской груди смотрелось бы намного лучше. Он не эстет и бабником не был. Но колье на мужской груди — это уже перебор. Наверняка старик придерживался тех же принципов, потому сам бы никогда не посмел примерять свои же работы на себя. Впрочем, все эти раздумья ни к чему не привели. Это надели на него уже после. Значительно позже того, как он перестал дышать окончательно. Тогда, когда попытка выжить аннулировалась сама по себе.
На левой стороне располагалась другая пятёрка колец на пальцах. Они врезались в кожу, давили, были явно на пару размеров меньше. На пальцах — скальпированная рана, кожи нет, только засохшая кровь и мясо. Чуть ближе к кассе, на аккуратном белом бархате, лежало два уха. В них — серьги из белого золота. Красиво, почти гармонично. Как на фото в журнале, только обычно на фотографиях ещё видно актрису, а здесь — отдельно взятое ухо.
— Локвуд, глянь! — в сосредоточенной работе прорезался охрипший голос Хейза. Он крутил кольца, которые легко надевались на пальцы в перчатках. Их тоже, кажется, заставили надеть.
Луис инстинктивно повернулся к нему. И как он здесь вообще оказался? Обычно сидит на одном месте и пьёт как не в себя. А тут вот решил появиться на «выставке».
Начальник же смерил его таким взглядом, каким умеют смотреть только отцы на своих идиотов-сыновей, — с беспомощностью, потому что тот факт, что он ошибка природы, все уже поняли давным-давно, и с тихой злостью, потому что убить его на месте преступления было просто не по-божески. Грегсон даже не ругался, что удивительно. Просто не смотрел в сторону предмета-раздражителя и снова начинал работать. Подошёл ближе к витрине, аккуратно достал со дна планшет и поставил на уцелевшую стойку рядом. Пальцем подозвал Остина. Тот уже тут как тут: направил объектив на пальцы, и затвор камеры щёлкнул. Ещё раз, и ещё. Сегодня Джуд не было, он и не спрашивал, почему она отсутствует.
Луис отошёл от них. Поймал взглядом то, как та самая «ошибка» красуется перед зеркалом в украшениях, пока её не успели выгнать из «музея» нового искусства.
На улице тоже работали люди. За бетонной стеной находился мусорный бак. Оттуда уже достали не пригодившиеся для творчества части старика и укладывали в плотные мешки с застёжкой. Это всё равно что уезжать со скотобойни с планами на ужин.
Грязно, сыро, воняет отходами. Тут что-то сгнило, следователь не хотел знать, что именно. Может, кто-то вскрыл просроченную консерву, а может, кто-то испражнился прямо за углом. Или мусор не забирали так давно, что содержимое контейнера теперь было похоже на сплошное месиво грязи. Впрочем, падаль ест всё, что в силах наполнить пустующий желудок.
Миллер зашёл обратно. Натянул на лицо беспристрастие и, обогнув коллег, зашёл за прилавок, вставая на место кассира. Выдвинул ящик — пусто. Даже бумаг никаких не было. В другом, который открывался ключом, лежали купюры. В основном крупные, но и мелочь тоже попадалась. Они были грязными, пропитанными кровью, с оставшимися тёмными разводами на лице Бенджамина Франклина. Луис оставил ящик открытым, а сам пошёл к двери за спиной. Толкнул плечом — ручки касаться не хотелось. Внутри тоже работа. Над столом висит тяжёлая лампа, норовя упасть прямо на рабочее место бывшего хозяина. Он подходит к столу ближе, нагибаясь, чтобы разглядеть незаконченную работу кропотливых старых рук.
Маленькое сердце, которое уместилось бы в руке семилетнего ребёнка. Не такое, какое рисуют в открытках и на поздравлениях, а биологически правильное. Плотный мышечный конус красно-коричневого цвета, оплетённый сетью кровеносных сосудов.
Чьё? — этот вопрос не задан. Потому что ответ был бы слишком правильным, слишком нужным для бумаг. Красиво? Да. Этот вопрос неправильный, оттого и ответ ужасно прекрасен. Он потянул за тонкую золотую цепочку — сердце поднялось в воздух. Покачивалось, убаюкивало своей золотой непринуждённостью. Миллер почти улыбнулся: уголки губ стрельнули вверх, но улыбаться чьему-то сердцу казалось не совсем надёжным.
Долго разглядывать не было сил. Глаза болели с самого утра. Он сунул это себе в карман, напрочь позабыв о том, что все улики находятся не рядом с кожей, а в пакетах. Прошерстил комнатку ещё раз глазами, позвал Остина, чтобы тот сделал ещё пару снимков, и снова вышел. За ним увязался и Грегсон. Начальник закурил рядом. Сунул Луису открытую пачку — тот качнул головой, отказался. Молчали недолго. Дверь звякнула — на пороге показался Винсент Хейз. У него забрали все украшения, и теперь тот выглядел точь-в-точь как ребёнок, которому в магазине не позволили ещё постоять перед стеллажом с яркими обёртками конфет. И как такому объяснить, что здесь не песочница, а трупы — не игрушки?
Он подошёл ближе. Внаглую забрал блок у начальника и прикурил.
— Херня, короче… — теперь звучал сдержаннее. Забрали золото — и детство кончилось? — Пальцы, уши. Хорошо, что ещё не выдумали кольца на член. Такое бы я не надел.
Миллер поднял бровь, наклоняя голову к коллеге. Не то чтобы возмущение. Даже не смущение, а обычное непонимание.
— Что, прости?
— А то ты не слышал. Не прикидывайся глухим, Миллер. И так бесишь. Не порти настроение полностью.
Грегсон стоял молча. Уже даже не вслушивался в то, что вылетало изо рта подчинённого. Луис пошёл по тому же пути. Игнорирование — тактика хорошая, но нужно быть спокойным, как питон, а у него это не всегда получалось. Грегсон, до того как стал руководителем, не курил.
Хейз тогда ещё поболтал сам с собой, а когда ответа так и не последовало ни от Луиса, ни от Грегсона, развернулся и зашёл обратно в лавку с надеждой, что когда-нибудь ему всё-таки посчастливится увидеть кольцо на члене. Присосалось только ненавязчивое сочувствие тому, кому придётся такое показывать чужим глазам.
— Его, кстати, можно отправить к Розе. С бантиком на шее и письмом, что его сексуальные фантазии мешают работать всему отделу.
Вставил следователь и на секунду пожалел, что сказал такое начальнику. А после короткого одобрительного смешка с левой стороны сомнение растаяло, оставляя только случайную улыбку кончиками губ. И сам продолжил:
— Дальше будет хуже. — Он замолк всего на секунду. — Сейчас он только показал свои возможности. Взял в руки кисти и стал творить по-настоящему. Раньше это была детская игра, приманка для газет и причина пустых слёз.
— Кто следующий?
— Не знаю. Но убийство будет очень громким. Надо поставить людей на большие здания. Типа музеев или театров. Там, где искусством так и несёт.
— Почему музеи? — он спросил это так, что Миллер только смог подумать: его попросту проверяют. Вопрос простой. Ответ ещё проще.
— А чем ювелирная лавка не музей? Выплавить нужную форму недостаточно.
Грегсон ушёл, так и не ответив.
Через два дня на всех галереях и выставках стояло по меньшей мере человек десять смотрящих. Где он их взял?
Луис забрал бумаги на дом, потому что «в офисе стало невыносимо душно», а теперь сидел в машине, пока по лобовому стеклу погода била крупными каплями. Спешить было абсолютно некуда. Дождь никогда не торопил. Он разрешал сидеть и спокойно смотреть на небо. Когда светит солнце, например, всегда приходится хмуриться, и солнечные очки редко когда спасают. А когда облака и тучи заслоняют собой свет, существовать намного комфортней.
Вчера вечером удалось узнать личность по отпечаткам, оставленным в лавке. Ими так и наследили: специально трогали то, что можно было пропустить мимо рук и даже не посмотреть на это.
Дэвид Коул. По документам — пропал без вести год назад после выхода из психиатрической лечебницы. По сути — теперь соучастник преступления в лавке. До лечения служил в отделе по борьбе с наркотиками в «тяжёлом» мегаполисе. В досье сказано, что был внедрён в подпольную организацию, откуда доставал информацию о картеле, продаже людей и транспортировке наркотиков в разных точках: Балтимор, Детройт, южная граница Техаса. Ему приходилось принимать вещества, совершать преступления и смотреть на жестокость, которую нельзя остановить ради того, чтобы не выдать себя. Травма обострилась в тот момент, когда его напарника — Маркуса Вэрнеса — застрелили на глазах, когда он попытался помочь негритёнку выпить воды из миски. Потом его доставали полусгнившего из тех подвалов, где оставляли умирать тихо.
Трагично.
Миллер подумал, что в такой ситуации ему было бы легче. Луис почти ни с кем не держит связь вне работы. Это удобно, потому что нужда разговаривать заканчивается на хлопке двери или дежурном «я ушёл», или привычном тихом уходе в послесменные часы, когда офис становится самым спокойным местом на земле.
Он отложил бумаги на пустующее сиденье рядом и перевёл взгляд на зеркало заднего вида. Мелькали зонтики, люди, закрывающие головы капюшонами. Хаотично. Они двигались туда, где было сухо. Тогда какой толк любить дождь, если приходится бежать от него под крышу, а потом ещё долго ныть о том, что зонтик остался дома. Чуть ниже повис конус мышцы. Прямо под зеркалом оно не блестело, просто впитывало сырость и серость. Возможно, ещё и усталость. Он так и не отдал его Грегсону, забрал себе и отдавать явно не планировал. Оно не служило напоминанием, не висело как декор для салона машины. Просто было. И простое существование мало-помалу, но всё равно трогало душу кончиками пальцев.
Возможно, теперь следователь будет слушать сердце, куда стоит повернуть. Пусть оно и всегда висело перед глазами, а вдруг когда-нибудь всё-таки поможет выбрать правильный путь. Или создаст иллюзию правильного выбора, когда придётся выбирать одно из двух зол.
Мыслями вернулся к Коулу и его странному исчезновению. К Дэвиду был приставлен офицер по связям. С багажом в виде справки о посттравматическом стрессовом расстройстве и мыслями о самовыпиле бытовые действия оказались почти на нуле.
В памяти судьи он остался фразой: «Разве мир не станет добрее, если я попросту попытаюсь помочь?». Старик Родригес, похоже, любил этого человека больше своей наглой болонки. С виду вроде понятно, за что его любить, а потом становится лень углубляться — понимаешь, что на дне ничего не найдёшь.
Радио зашуршало, песня сменилась, увлекая за собой и мысли следователя. Заиграла «Evil Eye» Робби Дюпри. Творчество этого музыканта Луису не нравилось. Точнее, он даже не вслушивался: ему была привычней тишина или бубнёж Кэтти прямо под ухом. Первое он выбирал чаще.
Луис выпрямился и потянулся к телефону. Нашёл номер Билла Доунсона. Нажал вызов.
— Билл, это Миллер. Мне нужны контакты автора статей про убийства. Того, кто подписывается «Честность».
В трубке повисла тишина. Потом Билл заговорил, но голос был странно ровным, как будто он ждал этого звонка.
— Я не могу дать тебе его номер. Это конфиденциально.
— Тогда адрес, куда ты отправляешь гонорар.
Снова пауза. Луис услышал, как Билл вздохнул.
— У меня есть адрес. Но там никто не живёт, я проверял. Ты только время потеряешь.
— Адрес, Билл.
Билл продиктовал. Луис записал, не заметив, как дрогнул голос Билла в конце.
— Удачи, Миллер. Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь.
Луис сбросил вызов. Он не знал, что Билл уже набирал другой номер.
— Он едет, — сказал Билл в трубку. — Ты знаешь, что делать.
Луис до упора провернул ключ в скважине. Радио на мгновение погасло, но стоило мотору ожить и задрожать, как музыка заиграла вновь. В салоне приятно запахло бензином и сыростью. Луис выжал сцепление, потянул рычаг влево до упора, а после толкнул вперёд, включая первую передачу.
Он ехал по пустому ночному городу. Фонари размазывались в мокрых окнах, дождь не стихал. Адрес, который дал Билл, вёл в промышленный район — туда, где давно никто не жил. Заброшенные склады, ржавые ангары, гаражи с выбитыми стёклами.
Луис остановил машину у нужного дома. Это было двухэтажное здание с облупившейся краской и заколоченными окнами. Никаких признаков жизни.
Он вышел под дождь, захлопнул дверь и подошёл к почтовому ящику. Тот был приоткрыт. Внутри лежал конверт без марки. Луис вскрыл его — внутри был листок с номером телефона. Только цифры. Ни имени, ни подписи.
Он смотрел на номер. Секунду. Две.
Набрал.
Гудки. Один. Второй. Третий.
Тишина. Потом голос. Низкий, ровный, почти безэмоциональный:
— Вы дозвонились, следователь.
В этот момент Луис почувствовал, как мир сужается до одной точки. Он не знал этого голоса. Или знал? Что-то в нём — в том, как он произносил «следователь» — пробивало стену в голове.
Память не возвращалась. Она врывалась.
Руки, сжимающие плечи. Губы, холодные и сухие, с привкусом карамели. Таблетка, протолкнутая языком в горло. Вспышка боли в церкви. Арматура, падающая на пол. Голос: «Вы такой красивый, когда не двигаетесь.»
Луис стоял на пороге заброшенного дома, сжимая телефон в мокрой ладони, и слышал в трубке:
— Вы вспомнили меня, да?