Воздух пропах пылью дороги и палёной резиной старых шин рабочего «Форда» одного из патрульных. Не запахом утреннего кофе и выпечки на этой убогой улице. И даже не кровью.
Сюда не выходили окна, ночью тут не светил фонарь, даже солнце еле-еле пробиралось в этот грязный переулок. Как низко было бы умереть в таком месте. А Эдвард смог. Вот, собственно, и расположился. Только путь загораживает.
Наклонившись к уже холодному и твёрдому телу, Луис бесцеремонно ткнул пальцем в край глубокого пореза, провёл по самой кромке, возле мяса, возле алых следов «искусства». Внутри ничего, а жаль. Интересно, а кишки у него на месте? Или их достали через горло? Руки скользнули вниз, поднимая рубашку, испачканную в крови и грязи. Проверить-то надо. Как оказалось, он — тело — вполне чист. Нестерильно, конечно, но кто на такие мелочи будет смотреть? Грязь под ногтями, пыль на ботинках. Гадость. Зато внутри чисто, там нет и пылинки лишней.
И снова дыра. И кишки на своём законном месте. Только не хватает одной важной части. Куска лёгкого и пары рёбер. Их будто выгрызли, края раны неровные, рваные. Одним словом, очень неаккуратная работа чьих-то рук. Миллер хотел стать этими руками, но не мог, питаясь только объедками чужих преступлений. Будь в его руках сейчас скальпель, было бы намного легче. Намного лучше. Намного приятнее.
Пальцы непроизвольно сжали то, что осталось от правого бока. На секунду закрылись веки, заставляя не понять, а прочувствовать. Захотеть делать больно другому. Захотеть сделать приятно себе. Эта неровная кромка мяса, свисающего в пустое пространство, стала желанной. Руки теперь в крови, безобразно испачканы, но была в этом и некая эйфория, достигнутая трудным путём познания боли и разочарования из чужих рук. Луис едва сдержал себя, чтобы не попробовать на вкус кровь Эдварда. Уж очень она соблазнительно блестела в редких лучах солнца за спиной следователя.
Так и не выдержал желания почувствовать. Прочувствовать. Рука уже была подведена ко рту, с пальца на язык попала капля крови. Алая жидкость оставила неизгладимый след на рецепторах.
Дорого было ожидание, но оно разбилось вдребезги разочарованием от слишком пресного вкуса. Не было ничего увлекательного, интересного. Теперь на языке ярко ощущался не вкус крови, а воды старых, ржавых сточных труб. Горечь вперемешку с желудочным соком. Настоящая кислятина.
Из оцепенения вывело прикосновение руки патологоанатома, оставив это секундное разочарование позади. Ладони судорожно и почти моментально сжали ткань штанов, старательно стирая следы крови с рук. Миллер выпрямился с почти чистыми руками, упираясь взглядом в мужчину. Тот не сильно волновался, что следователь так долго делал над телом Эдварда, а потому, видя строгий взгляд, сразу перешёл к делу:
‒ Убийство произошло вчера в районе от двенадцати до двух ночи. Эдвард Кален, так его звали. На теле обнаружены следы ударов и глубокие порезы в области груди и плеч. Нет четырёх рёбер и нижней доли левого лёгкого.
«И всё?» — пронеслось в голове у Миллера почти мимолётно. Разочарование усилилось. Из раза в раз оно сменялось: из негодования и предвкушения — в скуку и неописуемо томительную боль. Он ожидал чего-то грандиозного, а перед глазами снова и снова лежал просто холст. Автор, сделав пару мазков красками, решил не продолжать работу. Кинул начатое, оставив след — лень убирать за собой.
Луис отвёл взгляд в сторону, полностью демонстрируя свою незаинтересованность. Она была, но быстро испарилась, словно та самая грязная ржавчина на языке. Парень рядом продолжил:
‒ Ваш новенький уже успел найти информацию об этом человеке. Продуктивный малый. — На его лице появилась непонятная следователю улыбка. В ней было что-то между жалостью и тягучей тоской, тянущей низ живота.
‒ Эдвард Кален, 29 полных лет, женат. Работал банкиром в «Veridian Capital», сотрудник с хорошим стажем. Конфликтов и судимостей нет. Чистый, простой. — Патологоанатом вздохнул, слегка нахмурившись, пытаясь выискать хоть что-то, что могло бы помочь. — Жена — Крис Кален. Судимостей нет, штрафов тоже. Работает в ресторане при отеле «Pixel Point» менеджером по залу, проще говоря — хостес.
Хостес, значит. Обслуживание людей — её работа. Люди разные, намерения тоже разные. Никогда не узнать заранее, чего ждёт от тебя незнакомец.
Миллер нехотя включался в работу, вновь пытаясь найти зацепку, чтобы подняться по лестнице желаний дальше.
‒ Ясно, — голос звучал сухо и безжизненно. На секунду он испугался такого тона, но тут же мысли заняла совсем иная тема — кровь, скальпель и Крис Кален.
Небо стремительно посерело, скрывая недавно ярко светивший огромный шар солнца. Ветер поднялся несильный, заставляя полугнилые, пожухлые листья в переулке кружить в воздухе под неслышную мелодию царствующей осени. Ветер никогда не приносил ничего хорошего.
‒ Грузи его, — приказал следователь, кивнув в сторону переулка, где у контейнера выглядывала грязная морда голодного дикого кота. Блохастый уже, кажется, даже не обращал внимания на людей. В его жёлтых глазах тлел огонь желания вцепиться зубами в беззащитную плоть Эдварда, но он ждал. Чего? И зачем?
Мимо следователя прошли двое, готовя тело к транспортировке в бюро судебной медицины, а затем — в морг. Так работает эта система.
Несмотря на то что на улице уже не так жарко, как было в начале месяца, погода ещё не требовала слишком сильного утепления. Достаточно было обмотать шею шарфом. Но будь внимательней — вдруг это окажется не шарф, а петля.
Духота оседала пылью на небольших тумбах и нескольких высоких железных шкафах в помещении, на двери которого большими буквами было написано «архив». В документах всегда должен быть порядок, но эти слова явно не про это место — тут настоящая свалка. Казалось бы, важная информация для розыска и строгого контроля за особо подозрительными личностями города должна быть аккуратно разложена по структурированным категориям: по статьям, по совершённым преступлениям, по году начала дела. Но здесь этого нет. Всё — голые, незавершённые дела, забытые. Никому нет дела до пропавших, особенно сотрудникам органов. Пока общество не начнёт настойчиво напоминать кому-то с погонами — эффекта не будет.
Проводя пальцем по кипе бумаг, Луис искал нужное дело. Всё-таки хоть кому-то, кроме моли и тараканов, надо появляться здесь хотя бы раз в месяц. Затхлый запах старой бумаги бил прямо по рецепторам. От слабой люминесцентной лампы исходил тихий гул, похожий на жужжание, отдававшееся мелкой дрожью по трансформатору. Это фоновое «жужжание» быстро исчезало из головы. Низкая, мерная мелодия вечности и неисправности играла, пока светила лампа. В комнате царила почти осязаемая тишина. А ещё — тихое шуршание перекладываемых папок. Хоть что-то здесь двигалось по воле человека, а не членистоногих.
Наконец, нужные бумаги были найдены. Луис вздохнул с облегчением, пробубнив тихое: «Ну слава Богу». Ему казалось, что эти небольшие полчаса непрерывного поиска длились сутками, а то и несколькими. Когда кроме лампы и шороха бумаги ничего нет — реальность потихоньку искажается, становится длиннее, неприятно тянется сквозь полки архива, заполняя собой пространство тишины и абсурда.
Выйдя наконец из душного архива, мужчина не очень торопился к своему рабочему месту, параллельно листая страницы такой же тонкой, как и все остальные, папки.
Рухнув на кресло, он кинул бумаги на стол, нагнулся, чтобы из ящика стола достать ещё одну папку. На ней большими буквами было выведено слово «ФОТО». Открыв её, можно было увидеть всю жестокость чужих рук, рук, к которым так тянулся Луис. Все эти страшные для обычного человека преступления следователь видел далеко не в первый раз. Кажется, его уже ничем не удивить. Он видел даже больше, чем «всё». Миллер ждал хода этих рук, желая увидеть целостную картину, а не ленивые мазки красками по рваному холсту чьей-то жизни. Это ему уже надоело. Такого рода занятия перестали быть предвкушением, стали чем-то обыденным.
Фотографии на столе — напоминание об этой же самой скуке. Вместе с Эдвардом снимков теперь ровно пять. Золотая середина.
Требовался внимательный взгляд, разбирающий послевкусие убийства не как итог, а как действие. Нужно заглянуть вглубь ситуации, чтобы потом выкорчевать из неё корень всей проблемы. Этот корень — те руки, которые и сотворили такое ленивое произведение искусства. Искусство — дело тонкое. Не всем дано понять. Художника сможет понять только художник.
Первый снимок. Рана неаккуратная, рваная, намного больше всех остальных. Будто ещё неумелая. Он набирался опыта, старался сделать красиво, а в итоге лишил человека не только лёгкого, но ещё и диафрагмы с селезёнкой. Места, где виднелись кости или то, что от них осталось, были покрыты неприятной белой плёнкой или коркой — чем-то противным, до чего бы Луис точно бы не коснулся.
Вторая была уже намного краше. Будто вскрытый плод. Мягкая, нежная. Сделанная почти с любовью и необъяснимой чуткостью к живому мясу — на тот момент.
Третья. Края разреза были не гладкими, а бахромчатыми. Тонкие, волокнистые тяжи отходили от разреза, будто кожу не резали, а медленно, мучительно долго разрывали изнутри. Кожа вокруг была странно вздутой, воспалённой, будто дрожжевое тесто забыли в тепле надолго, а теперь оно стремительно покрывалось плесенью и впитывало в себя этот протухший воздух из комнаты без проветривания.
Четвёртая казалась самой... вкусной. Это было похоже на фото из мясной лавки. Аккуратный срез мяса: на момент тщательного отслаивания тело ещё приятно кровило. Вкрапления крови притягательно переливались в свете яркой вспышки.
И пятая — заключительная. Самая свежая и новая. Тут работала пасть пса, разрывая кожу на рваные куски мяса и жёлтой жировой прослойки под дермой.
Такие разные, но такие одинаковые. Разный смысл, разные чувства, разное время, но при всём этом одни руки, одни действия, один трепет. И одно огромнейшее предвкушение.
Превеликий поток бесконечно мрачных мыслей прервала тихая вибрация. Следователь только лишь краем уха услышал это нарушение тишины в безлюдном помещении. Понятно было, что кроме телефона вибрировать нечему, и Миллер, встав с места, оглянулся, ища глазами, где же оставил телефон. Он пошарил руками по столу, посмотрел между папками, прощупал свои карманы и нашёл его там. Но вибрировал точно не он. Свой телефон он нащупал во внутреннем кармане. Его раскладушка не издавала никаких звуков и уж точно не вибрировала.
Его брови поползли вверх, выражая видимое недоумение. Откуда, чёрт возьми, идёт вибрация? Кроме следователя, никого больше не было. Это уже казалось иллюзией чего-то несуществующего. Нет, здесь на самом деле никакого телефона. Это просто кажется...
‒ Просто кажется, — пробормотал Миллер, стараясь переключить свои мысли в нужное, более реальное русло. Вибрация в воздухе наконец прекратилась. В помещении снова повисла приятная для него тишина. Но ощущение того, что за спиной кто-то есть, не исчезло. Позже он, скорее всего, всё-таки примется за поиски источника своей небольшой нервности, даже некой тревоги.
Вопрос «откуда?» не закрыт. Он отложен на время, пока перед глазами висит дело, куда важнее. Куда интереснее. Только Луис вновь вернул взгляд к фотографиям, его ум снова охладел. Отличия, схожести — всё это так мало значило. Нет больше ничего, за что можно зацепиться. Нужно ждать очередного вскрытия. Ждать, когда появится возможность заглянуть мёртвому в глаза, узнать те тайны, которые человек клялся унести с собой в могилу, — те, что скрыты от посторонних и видимы только уже мёртвому.
Раскладушка попала на пыльный стол, пока её хозяин снова упёрся глазами в эти тупые снимки анонимного автора. Будто требуя внимания его рук, а не поверхности дерева, телефон зазвонил.
‒ Это чей-то розыгрыш? — Луис перевёл взгляд на свой телефон. Вот он. Его телефон. И он раздражающе звенит по всей комнате. Следователь резко повернул голову в сторону стационарного, общего телефона. — Если сейчас зазвонит и он, будет уже просто смешно. Клоунада. Он бы оценил.
Но нет, он молчал. Прождав, казалось, долгие секунды, звук его телефона стих. Вновь тишина, только недоумение и нелогичность.
Раскладушка открылась, когда мужчина всё-таки поднёс её к уху, перезванивая на пропущенный вызов.
‒ Я тебе сколько раз говорил сразу брать трубку, а? Миллер, мать твою, моё время стоит денег, и если я из-за тебя снова получу урезанную зарплату, то это будет на твоей совести.
На той стороне телефона звучал нервный и недовольный голос коллеги — Винсента Хейза.
‒ Локвуд до тебя не дозвонился, попросил меня. Короче, ты же был на месте последнего найденного тела? Так вот, ты должен съездить к его жене. Ей уже сообщили о смерти. Спросить пятое, десятое. Хотя что я тут распинаюсь, сам всё и так знаешь. Вперёд, следователь, это твоя работа.
Луис на пару секунд завис, тупо глядя на фотографии.
‒ И почему я?
‒ Откуда мне знать, умник? Может, потому что тебе этот старый чёрт слишком сильно доверяет, а? Всё, хватит. Езжай, адрес у тебя точно должен быть.
А после — пустые гудки, говорящие о том, что разговор закончен. Луис снова оставил телефон на столе и, откинувшись на спинку скрипучего кресла, закрыл глаза, вздыхая.
‒ Нет, ну он издевается, а...
Следователь только-только начал раз за разом выстраивать цепочку эмоций, рук, действий и мотивов, а тут — «езжай туда, спроси то». А ещё самым неприятным бонусом ко всему этому были слёзы женщины, которая была в состоянии, когда нужно смириться с утратой.
В доме Крис Кален пахло лавандой и лёгкой свежестью с примесью страха. Хрупкая девушка выглядела разбитой, но не до конца. Она впустила следователя молча, не проронив ни слова. Луису даже не понадобилось показывать удостоверение — Крис, кажется, понимала, что сейчас к ней в дом кроме сотрудников никто и не придёт. Миллер прошёл за ней в гостиную. Уютно, чисто. Не было и намёка на нестабильность в молодой семье. Бутылки не валялись, от стен не воняло перегаром. Обычная квартира с обычными в ней жителями. Теперь — жительницей, но суть сильно не менялась. Квартира оставалась тем местом, где они жили вместе.
‒ Присаживайтесь, — она указала рукой на небольшой замшевый диван, который стоял возле кресла, в которое села сама хозяйка квартиры.
Луис сел почти на самый край, достал из внутреннего кармана куртки диктофон, включил его и положил на подлокотник так, чтобы ничего не мешало записывать их разговор.
‒ Итак, я начну. Крис, я задаю вопросы, а вы мне на них отвечаете, всё ясно? — отчеканил следователь и, не дожидаясь ответа от допрашиваемой, начал свой опрос.
‒ Когда вы в последний раз виделись с мужем? В каком состоянии он был? — продолжал он, выискивая на лице Крис намёк на неуверенность и нервозность. Её напряжение было вполне логичным, любой бы в такой ситуации дышал глубже.
‒ Он подвозил утром меня до отеля, а после сам уехал на работу, — натянутое спокойствие в её словах не давало спокойно выдохнуть. Конечно, не каждый человек актёр, но врать ещё не все разучились.
‒ На машине? На месте, где нашли тело, не было ни машины, ни телефона. Вы пытались до него дозвониться?
‒ Нет, он ещё вчера предупреждал, что задержится на работе. Скоро конец месяца, начальство «Veridian Capital» очень серьёзно относится к своим работникам, и такого рода отсрочки недопустимы.
‒ Вы можете сказать номер и марку машины? Если помните, конечно.
‒ Да, серый Buick Lesabre 1971 года... 72957 номер.
‒ Что-то знакомое.
‒ Вы о чём?
‒ Ни о чём, продолжайте.
‒ Накануне вы ссорились с мужем? Может, были какие-нибудь разногласия или тому подобное?
Крис нахмурила брови, как будто пытаясь вспомнить детали, которые были невыносимо тяжёлыми для обсуждения.
‒ Мы не ссорились, — произнесла она тихо. — Просто он был на работе, у него много дел, и я не хотела его отвлекать.
Следователь внимательно смотрел на неё, фиксируя каждую деталь, каждую дрогнувшую мышцу на лице. Он понимал, что за её словами скрываются глубже чувства, но сейчас это не имело значения.
‒ Ясно. А как вы проводили время вместе в последние дни? Были ли какие-то изменения в его поведении? — продолжал он, стараясь не упустить ни одной детали.
Крис замялась, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего Луис не мог игнорировать. Уж слишком это бросалось в глаза. Слишком.
‒ Он стал более замкнутым. Как будто что-то его беспокоило, но он не хотел говорить об этом. Я думала, что это просто работа, — её голос начал дрожать, и она утёрла слезу.
‒ Вы знаете, с кем он мог общаться в последнее время? Может, у него были какие-то тайные встречи или разговоры?
Крис покачала головой.
‒ Нет, я не знаю. Он никогда не скрывал от меня ничего серьёзного. Но иногда я замечала, что он часто смотрит на свой телефон, как будто ожидает сообщения.
‒ А были ли у него враги? Люди, с которыми он мог бы поссориться?
Крис задумалась, её брови вновь нахмурились. Она отвела взгляд, выискивая что-то в левой стороне комнаты.
‒ Он не говорил об этом. Но... Было несколько ситуаций на работе, когда его кто-то не понимал. Может, это было связано с его проектом, но я никогда не думала, что это серьёзно.
Миллер кивнул, понимая, что каждое её слово могло оказаться ключом к разгадке. Стать чуть ближе к рукам творца.
‒ Хорошо, Крис. Я понимаю, что это тяжело для вас. Мы сделаем всё возможное, чтобы выяснить, что произошло. Вы можете рассчитывать на нас.
Она взглянула на него с надеждой, и он почувствовал, что в этом случае ему предстоит много работы.
‒ Спасибо, — прошептала она, и в её голосе звучала искренность, но в то же время и страх.
Следователь поднялся, выключая диктофон. Работа только начиналась. Желание снова ровным стержнем укрепилось в его сознании, желание раскромсать итог этой истории всё больше. А итог, конечно же, будет непременно выше всяких ожиданий.
Войдя в душный кабинет судьи, наполненный сладковатым запахом одеколона, Луис протянул Родригесу готовый документ. Ему нужен был ордер для того, чтобы провести внимательный осмотр дома Крис Кален. Миллер просто не мог быть уверен в ней полностью. Что-то изнутри подсказывало, что за этими слезами крылись другие чувства.
Даже не поднимая глаз на вошедшего, Родригес пробежался глазами по документу, снова хмурясь.
‒ Жена. Слёзы, — он наконец поднял эти маленькие глазёнки на следователя, мол, что за херня, Луис? — Я читаю сценарий второсортной драмы или причины, по которым я должен выписать тебе ордер на обыск?
Вот же недовольный старикан. Луис еле-еле сдержал язвительную фразу за зубами и вместо слов просто позволил ему опустить глаза обратно в отчёт.
‒ Зачем тебе обыск, Миллер? Что ты хочешь там найти кроме горя этой, — он запнулся, ища глазами имя девушки в документе, — Крис.
‒ Я ей просто не верю. Не верю её слезам, они не были искренними.
Старик снова опустил глаза в бумаги и, взяв ручку в левую руку, подписал разрешение. А после всунул его в руки Миллера.
Раздался стук в дверь, она противно скрипнула, и в дверном проёме показался Луис. Он снова зашёл к Джеймсу.
Пробурчав сухое и почти безэмоциональное приветствие, следователь прошёл вглубь небольшого пространства, которое было заставлено стеллажами с книгами и дипломами вдоль стен. На самом верху одного из них пылились три «золотых» кубка, хотя те наверняка были сделаны из пластмассы и просто-напросто покрашены в золотой цвет. Миллер всегда задавался вопросом: «Зачем они ему?», может, на старости лет выставит эти пустышки на аукцион и наконец купит себе нормальные очки? Хотя к тому времени психиатр наверняка уже будет слеп. С учётом того, что этот книжный червь редко вылезает из книг, скоро ему понадобятся новые линзы в оправу.
Та, как и год назад, была перебинтована то ли скотчем, то ли пластырем на левой дужке. Выдохнув, Миллер опустился в потёртое кресло напротив своего доктора. Подперев щёку ладонью, он устремил свой внимательный взгляд на Джеймса, который будто прятался за книгой и… снова не обратил внимания на то, что кто-то вошёл в его кабинет. Протянув руку к книге, Луис чуть опустил её, чтобы увидеть глаза Джеймса через стёкла очков. Этот придурок снова потерялся между строк.
‒ Что ты читаешь? — спросил Миллер, переворачивая книгу к себе, пробегаясь глазами по содержимому страницы. — «При столкновении все изменения импульса происходят за промежуток времени, значительно меньший по сравнению с временем наблюдения».
Следователь поднял глаза от строк на психиатра. На удивление, уже не было сил. Когда он в прошлый раз зачитывал при Миллере строки из «120 дней Садома», тот, конечно, поражался эротичному роману в руках доктора, но сейчас это был не роман, а физика. И не совсем простая.
‒ Да так, мелочи. Для общего развития. Ты с вопросами или просто так? Как там дело? — он поспешил забрать книгу из чужих рук, откладывая её на край стола. Глаза вечно блестели. То ли от желания забраться в черепную коробку Миллера и всё там разворошить, то ли от ожидания последующих действий и, возможно, рассказа, о котором бы хотел услышать психолог.
‒ Не имею права разглашать информацию, но, если не вдаваться в подробности, то прискорбно. По новостям ещё не показывали, что ли? Как только я ушёл с места, там уже так и кишило этими продажными крысами.
‒ Репортёры, да? И тебя не останавливали журналисты, чтобы опросить о случившемся? — он сложил руки на столе, вглядываясь в выражение лица следователя. Теперь они будто поменялись ролями: вопросы задавали Миллеру. Клетка стала его собственным мучением и вызволением одновременно. В клетку никто не войдёт без его разрешения, но так же он не сможет выйти из неё самостоятельно — лишь усилиями он только наложит замки ещё сложнее, ещё интереснее.
‒ Я знаю столько же, сколько и они. А они, наверное, знают даже больше всего отдела, — следователь раздражительно фыркнул и повернул голову в сторону окна, где в стекло бились своими тупыми головами голуби.
Доктор, по-видимому, пребывая в отличном настроении, не стал прогонять птиц с окна, а просто постарался не усугубить раздражение клиента ещё больше:
‒ Они стекла не видят, вот и бьются об окна, — голос настолько спокойный, что следователю захотелось сначала избить доктора, а потом заставить его давиться собственными слезами и ломающимся от паники и страха голосом умолять об отпускании.
Голуби не так уж и сильно волновали, сколько волновал сам доктор с его немыми выводами и доводами. Диагноз он так и не озвучил, только выписывал снотворное и раз в неделю ожидал у себя в кабинете, чтобы послушать — о том, что рецепт не работает, или о новых сомнениях в реальности. На этом каждый раз и заканчивался приём — на бесполезных рассказах, без сути, без обязательств. Таким людям, как Джеймс, платят за то, чтобы они внимательно слушали и давали советы.
‒ Джеймс, наклони-ка голову, — почти приказывал следователь. Психолог, даже не спрашивая зачем, просто опустил её. Луис потянулся к нему рукой и взъерошил чужие волосы. После мёртвой и холодной плоти тёплые и мягкие волосы казались чем-то странным. Нет, это не было дружеским поглаживанием или утешением. «Интересно, а что у него под волосами?» — подумал Миллер, с усилием воспротивившись желанию сжать локоны мёртвой хваткой, ударяя голову психолога об стол.
Резко выпустив волосы, будто отмахнулся. Джеймс молчал. Кажется, он привык.
‒ Выпиши рецепт. Те таблетки уже мало помогают.