Чужой профиль на размытом снимке очаровывал своей неповседневностью. Оскал волка заставлял внутренне сжиматься в комок трепещущего ожидания чего-то, что выходило за рамки привычного рутинного распорядка дня. В голове летал лишь один вопрос: «Как приручить волка?» Накормить? Приласкать? Сымитировать маску полного доверия и контроля? Вариантов много, но в каждом возможном будущем реакция человека искажается. Нельзя предугадать того, о чём даже не имеешь малейшего понятия. И эта улыбка была не для фото. Она была для кого-то за кадром. Меня бесило, что не я был этим «кем-то». И бесило, что вообще об этом думаю.
Сидя на деревянной скамье в средней части душной церкви, я будто опомнился и поспешно скрыл от чужих глаз распечатанное изображение подальше в свою сумку, в надёжный кармашек, где обычно хранил пару ирисок для сирот. Святой отец всё бубнил одну и ту же молитву. Казалось, даже стены уже запомнили её, пусть и не вслушивались очень внимательно.
В церкви без ощущения присутствия высших сил она казалась пустой и даже одинокой. Каждый шорох и далёкие голоса вне пространства кирпичных стен ярко резонировали на фоне молитвы, голос мужчины эхом отражался от белых стен и возвращался к источнику.
Солнечные лучи пробивались через витражи, создавая на кафельном полу причудливые разноцветные узоры. Они всё больше походили на синеющие синяки на маленьких коленях, разбитых в кровь после падения. Святой отец наконец закончил и ушёл, скрывшись за небольшой дверью ризницы.
А я не уходил, всё сверлил взглядом синяки на полу. Ждал, когда они доползут до моих ног. Как кровь. Может, и боль будет такой, как при получении такого повреждения.
И снова зазвучала молитва. Странно, я не заметил, как мужчина снова появился возле алтаря. Слова пробирали до дрожи, ведь я знал их наизусть. Сразу вспоминалась матушка, сидящая перед иконами, сложившая руки с чётками в молитве. Она перебирала их до ужаса часто, сосредотачиваясь на новых молитвах. И за всё детство я успел выучить их все — от самых коротких до самых длинных. Все они несли смысл: смысл существования или причины жизни на земле. Некоторые через молитвы просили Бога о помощи. Это даже звучит странно — просить помощи у Бога? Да, он всемогущ, по его желанию человек появился на свет. И это всё, что он готов сделать для тебя. Подумай сам: если бы каждый третий в мире просил помощи у Бога, люди бы давным-давно разочаровались в своей вере. Все результаты в будущем зависят только лишь от самого человека. Надеяться нужно в первую очередь на себя, ни на кого другого. Бог тут не властен. Будет грубо сказать, что ему плевать, но, наверняка, это так и есть. Слишком много плохого в этом мире. Он был чист на седьмой день создания. А после стал всё быстрее и быстрее загрязняться.
Я встал и почти бесшумно покинул церковь. Эта новая пустота после знакомой молитвы была не одиночеством, а воспоминанием. Воспоминанием, глубоко впечатавшимся в память. На детстве строится характер и личность. Всё зависело от правильно подобранного общества рядом и хотя бы частично вменяемых родителей в детской крепости, которая называлась домом. Или подобием того места, где можно поспать. Дом был, а крепости не было. Крепостью была мама. Улыбкой была мама. Надеждой, болью, ожиданием. Она была всем для маленького мальчика. Ещё была обидой, ненавистью и пеплом увядающей жизни.
На улице тепло, но холоднее, чем вчера. Широкий шарф, сложенный вдвое, висел на шее, защищая от внезапных и неприятных порывов осеннего ветра. Ещё только три часа дня, и до глубокого вечера времени — целый вагон и небольшая тележка прицепом. Работы не было. Снова убить полдня на какую-то убогую статью в непопулярный журнал было не такой уж и перспективной идеей. Получше уже было прогуляться по лесопарку, ища то, что можно было бы сфотографировать и продать. Пусть и недорого, но хоть что-то.
Убогая могила в окружении таких же забытых каменных плит мало чем выделялась. Только её я знал очень хорошо, а на остальные даже не было смысла смотреть. Они не представляли ценности для меня. Старые искусственные цветы уже почернели, становясь едой для паразитических жуков. Хоть фотография и выцвела, но мои глаза сами дополняли недостающие детали. В память вгрызлись изумрудно-зелёные глаза в обрамлении таких же ярко-рыжих ресниц. Сев у самой плиты на сухую листву, я убрал листики с белого камня и, положив подбородок на колени, обвил руками голени и на секунду прикрыл глаза.
— Мам, привет, — в ответ, конечно же, была лишь тишина. — Я снова убил человека. Мужчина. Он был похож на отца. Вроде приличный такой, в костюмчике. Но все они гнилые, мам. Я вынул у него то, что отец забрал у тебя. Только физически. У него внутри оказалось даже меньше, чем я думал.
— А ещё я встретил одного человека. Он красивый. Прям как волк. Он мне нравится, он не такой, как они, он другой. — Я говорил о нём, будто восхвалял, ставил выше самого Бога. А может, он и есть мой Бог? Или кто-то выше всемогущего?
---
— Мам, а скоро папа придёт? — сидя за столом, спрашивал я, качая ногами, не доставая до пола. — Он обещал прийти раньше!
Худая фигурка матери стояла возле столешницы, тонкие руки нарезали овощи на салат.
— Не знаю, солнышко. Я тоже надеюсь, что он скоро придёт, — мама утешительно улыбнулась мне и продолжила резать, хотя по её резким движениям была понятна некая неизвестная мне тогда тревога.
— Мам! — позвал я, сложив руки на столе и положив на них голову.
— Да, сынок? — спросила та, не поворачивая головы.
— А папа нас любит? — вопрос, наверное, показался маме неожиданным. Та остановилась и, отложив нож в сторону, вытерла руки полотенцем, делая шаг ко мне. Мама села передо мной на корточки и взяла моё лицо в свои ладони, серьёзно посмотрев в глаза.
— Кристофер, запомни раз и навсегда. Мы тебя любим, ты же наш сынок, — было видно, как она заставила себя нежно улыбнуться. — Папа просто старается заработать побольше денег, чтобы купить карамель тебе. Ты же любишь карамельки?
— Люблю! И карамельки люблю, и тебя, и папу! Всех люблю! — губы растянулись в детской широкой улыбке. На месте клыков не было зубов ни с одной из сторон. Я положил ладони на её руки и прижал к своим щекам, не желая разрывать контакт.
— Мам, у тебя руки холодные. Тебе холодно? — с детским волнением спросил я, по-птичьи наклонив голову, глядя в зелёные глаза мамы.
— Нет, солнышко, всё хорошо.
---
— Мама, мамочка, тебе больно?.. — плача навзрыд, спрашивал я, тряся маму за плечи в надежде, что та ответит. — Мама, мама.
Горькие и тяжёлые слёзы текли по щекам, падая на бледное лицо матери с запавшими щеками. Сзади неё стоял тяжело дышащий отец со свирепым взглядом, будто был готов разорвать кого-то из нас. Я поднял глаза на него.
— Пап, почему ты ударил маму? — слёзы всё текли по щекам; на мне была школьная форма, которая уже успела помяться. — Пап.
Следующий удар пришёлся мне по щеке. Кожу жгло. Я едва заметил слишком широкие зрачки.
---
Языки пламени извивались и поглощали всё вокруг. Было жарко. Трещала горящая древесина. Я лежал на ещё холодном полу, отползая от горящего алтаря. Лицо было в саже, в глазах плескался ужас и неописуемый животный страх. Я как овечка перед голодным волком. Крик не выходил, застревая в горле. Алая кровь стекала с алтаря на кафель, всё больше растекаясь по полу. Над алтарём стояла мама, держа в руках окровавленный нож. Отец уже не дышал. Умер. Его убили. Мама его убила. Слабая на вид женщина оказалась с самой сильной волей в моём небольшом мире. Нож со звоном упал на пол в лужу крови. Мама упала на колени передо мной и протянула руки. Её лицо не выражало ничего, кроме заботы и нежности. В её глазах я видел своё же отражение и пламя вокруг. Она протянула окровавленные руки ко мне, но я лишь отпрянул, быстрее отползая от неё. Руки скользили из-за пота и сажи. Дыхание сбивалось всё больше. Вдохнуть свежего воздуха уже было невозможно — всё заволокло дымом.
Деревянные балки под потолком потрескивали, с них уже падали пепел и искры. Мой взгляд скользнул к потолку. Там тоже всё пылало. Слёзы текли из-за дыма вокруг. Паника обволакивала всё сильнее.
— Мам, вставай! — крикнул я, стараясь заглушить звуки вокруг. — Идём скорее, тут потолок скоро обвалится!
Я подполз ближе к ней и потянул на себя, стараясь поднять её худое тело. Идти она сама не могла... Ну почему, мам? Двери были близко, но в то же время так далеко. Перед глазами плыло, всё смешивалось и превращалось в кашу. От запаха крови желудок сжался, и, наверное, меня бы вырвало, если бы не ситуация, в которой мы оказались.
— Давай, мам... Двигайся, ну же! — я на секунду остановился и закашлялся. Чёртов дым.
Деревянная балка опасно прогнулась вниз и была готова сорваться в мгновение ока, придавив нас к полу. Сжав зубы, я кое-как передвигался дальше. Вдруг сверху раздался тошнотворный треск сломанной древесины. Мама толкнула меня, и я упал на пол. Сзади послышался удар. Обернувшись, я увидел это самое бревно, а под ним маму... Сердце пропустило удар.
— МАМА!
Я ринулся к ней, хватая обожжённый столб руками, оттягивая его с тела мамы. Было больно, но в душе было ещё больнее. Руки жгло, огонь оставлял ожоги на предплечьях.
Сзади распахнулись двери, пуская свежий воздух в храм. Чьи-то сильные руки схватили меня и оттаскивали от тела матери. За мной тянулся шлейф из крови — не моей, конечно, это мамина.