— Ты же понимаешь, что с таким нестабильным состоянием Дэвид, конечно, будет тянуться к тебе как к спасителю.
— Это не моя работа. Это твоя работа, Джеймс. Ты больше похож на кормилицу.
— Он не может так!
— Мне плевать, я не буду нянчиться с ним. Это взрослый человек.
— Эмпатией наделён каждый человек, а у тебя она, кажется, отсутствует.
Луис бы хотел поспорить, что в его работе не существует такого чувства, что если оно возникло, то обязательно грядёт неминуемая потеря и боль. Джеймс сбросил трубку раньше. Тишина была короткой. Словно чувствуя, телефон начал обрывать другой контакт. Кэтти.
— Луис, боже, ну наконец-то. Ты в курсе, что случилось с той девочкой из приюта? Её тело использовали для контрабанды. Представляешь, под видом похорон, в её теле нашли девять килограмм чистого кокаина с Юго-Восточной Азии вместо большей части органов. Жалко бедняжку.
Луис молчал. А что сказать? Что ему жаль? Ему не жаль, ему всё равно. Он работает в другом отделе, ему нет дела до этого. Кэтти говорила не долго. Сказала что-то про погоду, про труп, удачу и омерзительность её нового ухажёра и, наскоро попрощавшись, затихла.
Луис встал, кивнул Итану и вышел из офиса. Локвуд сегодня не на работе — взял отгул под предлогом, что «уже не спал трое суток». Но скорее всего, просто пил вместе с Хейзом в его однокомнатной квартире у вокзала.
Здание, к которому он приехал, было стерильно-белого цвета, как и лежавший на земле снег. Через лобовое стекло и хлопья снега он видел, как над входом надпись «Psych Hospital» горела неравномерно — или Луису так только казалось. Буквы «p-i-t-a-l» перегорели, и теперь больница превращалась в психологический хаос. Мотор заглох, дворники легли вдоль стекла и больше не шевелились. Миллер вышел из машины, дверь хлопнула, он поморщился.
В чистом коридоре было давяще тихо. Мимо проехала пустая каталка. Её катила уставшая до смерти медсестра, явно не первую смену ночующая на посту. Плитка на полу серая, с чёрными вкраплениями, стены белые, висят слишком весёлые плакаты о добре и мире. Джеймс как-то говорил, что даже докторам не очень приятно смотреть на улыбающееся солнце и плачущие грозовые тучи. Луис прошёл мимо палаты под номером 4. Дверь была закрыта, но даже так затхлый запах старого пота и тревоги проходил сквозь стены — или стены пропитались этим настолько сильно, что даже химия не в силах была вывести запах депрессии. Ещё были разрешены специальные курительные комнаты для пациентов. Курение было единственным легальным способом для пациентов унять тревогу, поэтому дым коромыслом стоял сутками, намертво впитываясь в пористый пластик и краску на стенах.
Он поднялся на второй этаж, нашёл палату 45. Тихо постучал, повернул ручку и увидел спину Джеймса, который что-то тихо говорил Коулу, пока тот трясся от слёз и тихой истерики.
Первым его заметил Дэвид. Он замолчал, выпрямился. Перестал даже плакать. Сейчас он был похож на хорошего актёра театра уродов. Без рук, без ноги. Из-под ткани выглядывала только тонкая шея. Потом повернулся Джеймс. На секунду он почти улыбнулся, а потом, как плохой актёр из хорошего театра, состроил грозное выражение лица. Отвернулся обратно к Коулу и улыбнулся.
— Видишь, ты просил, вот он и пришёл. И не уйдёт, пока ты не скажешь, что он тебе надоел.
Коул кивнул.
Следующие два часа Луису казались пыткой на проверку его эмоций и, в частности, сострадания. Жалеть этого человека вполне правильно, только когда Коул тянется культями к Миллеру, это становится страшно.
Они даже не поговорили нормально. Луис, как оказалось, слишком холодно смотрел на Дэвида, который искал подтверждение в том, что он не мешает или не раздражает. Джеймс сидел рядом, иногда помогал диалогу течь, а словам — не быть такими тяжёлыми в воздухе. Но всё казалось бесполезным. Коул плакал.
Ближе к вечеру Дэвид уснул на плече Миллера, как старая кукла, которой перерезали все нити сверху. Вроде взрослый человек, а весил легче ребёнка. Джеймс вышел, чтобы позвать санитара — переложить Дэвида на нормальную кровать: твёрдое плечо не подходило для сна.
Луис же не двигался, остался сидеть на месте. Не потому что боялся спугнуть сон Дэвида, а потому что если двинется, тот проснётся и снова будет плакать. Луис уже наслушался за сегодня. Джеймс сказал бы, что это высокий уровень доверия, Кэтти — что это мило. Следователь же был убеждён в чужой усталости. Огромной, всепоглощающей усталости, которая начиналась после долгого страха и ожидания конца. Теперь конца не видно, что делать?
В палату зашёл грузный мужчина. Шепнул Миллеру короткое «помоги», и через мгновение, шуршание ткани, Коул уже утыкался носом в подушку, пока на удивление нежные руки санитара укрывали тело тонким на вид одеялом.
Джеймс в коридоре говорил не долго. Что-то про анализы, общее состояние тела и, в особенности, головы с её же отклонениями:
— Диагноз — диссоциативное расстройство и депрессивный эпизод. Ему сейчас объективно тяжело, и ты — тот человек, за которого он пытается держаться. По возможности приходи почаще. Мы на сессиях, конечно, будем прорабатывать его фиксацию на тебе, но прямо сейчас перерезать эту нить нельзя, он не справится.
Луис слушал и не понимал, как можно лечить присутствием. Как можно вообще что-то делать, ничего не делая. Или бездействие оказывалось единственным правильным действием.
Из палаты вышел санитар, кивнул Джеймсу и пропал за углом коридора. Джеймс замолчал, опустил голову, выдохнул.
— В общем, иди. Если что-то изменится, дам знать.
Снег на улице уже плотным слоем лежал на ступеньках больницы. Хрустел под ногами, принимая в себя следы. Фонарь над машиной Луиса моргал: то гас, то загорался снова. Миллер спустился, выдохнул клуб тёплого воздуха и открыл дверь машины, залезая внутрь. Мороз пробрался в салон, теперь и там было холодно. Завёл машину, включил печку. Теплом повеяло почти сразу.
Возле здания офиса его встретила Кэтти. Укутанная в своё верблюжье пальто, держала в левой руке грязный, испачканный во что-то тёмное шарф. На удивление, она не проронила ни слова. Просто повисла на нём мёртвым грузом и так громко заплакала, что у Луиса заложило уши.
— Меня отстранят, Луис. Что мне делать?
— Почему отстранят?
И секунды не прошло, как в дверях материализовался Локвуд.
— Эванс, ты совсем умом тронулась?
— Сэр, я не хотела... он первый напал!
Луис стоял, смотрел то на начальника, то на коллегу и улыбнулся.
Локвуд схватил их за шкирку, как нашкодивших котят, и втолкнул в тепло офиса. Картер сидел тихо и, кажется, боялся дышать. Бас мужчины гремел громом в помещении, Кэтти же заливалась слезами, размазывая тушь по щекам с таким видом, будто кто-то умер. Или всё-таки умер.
Итан подцепил Луиса за локоть и отвёл в сторону. Говорил тихо, но так, чтобы следователь услышал.
— Из больницы звонили. Сказали, Кэтти разбила какому-то недоноску голову магазином. Она испугалась, вот и защищалась как могла. В нашем отделе только ты мог бы пальнуть в голову без разбирательств, так что ей ещё повезло.
Луис опешил, но Итан не дал ему и слова сказать.
— Я думаю, что он хотел её изнасиловать. Кэтти говорила, что этот мужчина преследовал её несколько кварталов. Она свернула в переулок, чтобы спрятаться, но кто ж знал, что при нём будет нож. Грегсону же не объяснишь, что и такое может быть, вот и лает теперь. Ладно, пойду её спасаю.
Итан чуть улыбнулся, похлопал Луиса по плечу и, после стука в кабинет Локвуда, зашёл с негромким: «Локвуд, вы хоть выслушайте её...» Дверь закрылась, слышны были только всхлипы Эванс и гудение лампы над головой.
---
В комнате допроса было прохладно. Человек напротив, закованный в наручники, шмыгал носом и смотрел куда угодно, только не в камеру.
Закадровый голос повторял один и тот же вопрос уже минут двадцать, человек же молчал, на вопросы не реагировал. В кадре возник ещё один человек, терпение у него закончилось ещё давно, но он старался сохранять остатки профессиональности. Схватил заключённого за загривок и впечатал лицом в железный стол. Камера дрогнула, картинка чуть поплыла. Голову снова подняли, из носа хлестала кровь, заливая лицо и стол.
Закадровый голос снова спросил: «Кому принадлежала та поставка?»
Человек засмеялся, плюнул кровью, обнажая грязную улыбку.
— Богу.
Запись прервалась.
Картер упал спиной на спинку стула и посмотрел в потолок.
— Когда вера наконец станет мифом?
Кэтти, которая не смотря на устранение от расследования всё равно сидела в офисе и помогала с бумажной волокитой, сдула с лица мешающую прядь и отложила бумагу на стол.
— Звучит как что-то невозможное. Когда материальный мир рушится на глазах, то каждый начнёт верить в утешение. Просто чтобы не сойти с ума от одиночества.
Итан помолчал, потёр бороду. Кивнул и вернулся к записи.
На почту пришло письмо. Небольшое, от неизвестного отправителя.
«Если Бог — Зло, то Адам — его сын. А сын должен умереть за грехи отца.»
---
Луис сидит в баре. Выстукивает пальцами ритм по деревянному покрытию и смотрит в полупустой стакан. Бурбон с содовой. Бармен рядом уже вторую минуту трёт один стакан и сверлит его взглядом, совершенно не обращая внимания на людей в глубине помещения.
Роза выплывает из дверей служебного помещения тихо. Не слышно стука каблуков, не чувствуется шлейф духов. Только настырный, пляшущий на рецепторах привкус роз.
Она села рядом с Миллером, бармен тут же поставил перед ней высокий стакан со свежей веточкой мяты. Женщина не смотрела на следователя, её взгляд был направлен вперёд, на стойку с бутылками за спиной мужчины.
— Бог. Он существует?
— С какой целью ты спрашиваешь? Я не хожу в церковь.
— Твой Бог. Который торгует наркотой и пытается арендовать порт. Из-за него, знаешь ли, у меня копится работа. А я уже устал.
Роза перевела взгляд с бутылки на руки Луиса. Бармен выронил стакан. Он разбился об пол, осколки пропали под стойкой. Она вздохнула, махнула рукой в сторону, бармен испарился под стойкой со своей стороны. Было слышно, как осколки собираются в одну кучу, падают в мусорное ведро.
— Ты говоришь так, будто я помогу тебе. Он уже знает, что мы разговариваем. И знает, что ты ищешь его сына.
Миллер нахмурился. Было слышно, как заработали шестерёнки в его голове.
— Адам — его сын?
— А ты сам подумай. Сын Бога. Отец Адама. Об этом не говорят, но знают.
— Расскажи всё, что знаешь, — он почти просит женщину. — И почему ты боишься Бога больше, чем его детище?
— Я не хочу подписывать свой смертный договор. Ты же понимаешь, он убьёт меня. Если не его родной сын, так его второе творение.
— Расскажи, и я попытаюсь защитить тебя.
Она встаёт. Достаёт из кармана визитку. Кладёт на стол.
— Это адрес, где я встретилась с ним в последний раз. Если хочешь узнать правду — иди туда. Но если пойдёшь — не вернёшься.
Роза уходит.
Луис смотрит на визитку. На ней нет имени. Только адрес и одна фраза:
«И воззрел [Господь] Бог на землю, и вот, она развращена, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле».