«Выходные» во Вьетнаме подошли к концу, оставив после себя лишь горький привкус дорожной пыли и недосказанных истин. Смена атмосферы была мгновенной: здесь воздух казался гуще, пропитанный магией древнего покровителя. Мирела, чьё настроение после ночи с Луном заметно улучшилось, шла впереди с лёгкой, торжествующей улыбкой, что слепила ярче утреннего солнца. Когда она приблизилась к массивному мосту, стражники-обезьяны встретили её не просто почтением, а искренним, шумным восторгом.
— О, госпожа Мирела! — заголосили они, окружая её. — Привезли те сладости, что обещали? Или в мире людей вас совсем замучили эти... «союзники»? — один из стражников насмешливо коснулся хвостом плеча Кариана, вызвав у брата гогот.
Мирела залилась счастливым смехом, отвечая им на их же языке жестов и шуток. Лилиан замерла, глядя на эту сцену с растущим раздражением. Холодное недоумение отразилось на её лице, сменяясь уколом необъяснимой ревности.
— Почему они так рады её видеть? — негромко, почти про себя, спросила она, поправляя ремень походной сумки. — Неужели пара коробок пирожных из мира людей может так сблизить с монстрами?
Блондинка искренне не понимала этой магии. Сама она никогда не пыталась завязать дружбу со свитой бога; для неё они были лишь декорациями или потенциальными мишенями. У неё не было причин искать их расположения, ведь она «владела» самим Луном, нежась в его руках и принимая его внимание, как должное. Но Мирела играла в другую игру. Пока Лилиан упивалась своей ролью возлюбленной, вампирша методично и изящно подтачивала её власть с тыла. Сблизившись со стражниками, шепчась с эфирными феями в садах и одаривая слуг безделушками, Мирела выстроила собственную сеть осведомителей. Она узнала об охотниках всё: их привычки, страхи и те мелкие детали, о которых не осмелилась бы спросить напрямую.
Эта картина «всеобщей любимицы» колола Лилиан прямо в сердце. Теперь, когда вампирша вскрыла её истинные чувства к Луну — те самые, которые охотница так долго и мучительно отрицала, прячась за протоколом задания — её позиция оказалась зыбкой, как никогда. Лилиан чувствовала себя разоблачённой, слабой и бесконечно одинокой среди этой ликующей толпы существ, преданных Миреле.
Кариан, шедший чуть позади, видел всё. Он читал напряжение в линии плеч своей напарницы и видел торжествующий блеск в глазах вампирши. Укрепившаяся позиция Мирелы и эмоциональный надлом Лилиан превращались в катастрофу для их миссии. В его голове, словно навязчивый шёпот, вновь пронеслись слова девушки, сказанные прошлой ночью на кушетке: «Почему бы просто не сдаться?..» Может, она была права? Может, стоило бросить всё, подхватить Лилиан и бежать из этого гнезда древних тайн, пока божественная кровь и вампирские интриги не поглотили их без остатка? Но взгляд Кариана упал на Луна, который шёл рядом с Мирелой, спокойный и непостижимый. Охотник сжал челюсти так, что заболели зубы.
Кариан рухнул на кровать прямо в одежде, даже не потрудившись стянуть запылённые сапоги. Сводчатый потолок его комнаты давил своей массивностью, а тишина после всего этого шума казалась звенящей. Поездка во Вьетнам выпотрошила его. В голове, словно в сломанном калейдоскопе, мелькали лица: потерянная Лилиан, холодный Лун и… она.
Миссия трещала по швам. Чувства напарницы к богу-дракону вышли из-под контроля, превратив элитную охотницу в уязвимую, влюблённую девчонку. Кариан понимал, что нужно действовать быстро, просчитать каждый шаг, чтобы закончить это осточертелое задание и убраться из владений Луна. Больше всего его тревожила Мирела. Эта пятисотлетняя тварь не просто раскусила их — она методично, с наслаждением уничтожала их план, превращая охотников в посмешище. Образ вампирши прошлой ночью — под его руками, прижатой к подушкам, с алым огнём в глазах — заставил охотника вновь вздрогнуть. Её сегодняшняя лучезарная улыбка у ворот лишь подтвердила его жестокую догадку. После того как он ушёл, оставив их с Луном наедине, она снова пила его.
Кариану было противно даже представлять эту сцену, но его собственная кровь в этот момент словно взбунтовалась. Его тошнило от мысли об их связи, но в то же время внутри зудело нечто иное. Было ли это оскорблённое эго из-за того, что она так бесцеремонно вторгалась в его личное пространство? Или дело было в её шёпоте, когда она предложила ему оценить укус вампира на себе?
Он убивал её сородичей десятками, видел их оскалы в предсмертной агонии, но никогда не чувствовал на себе их легендарные клыки. В затуманенном разуме Кариана вдруг промелькнуло опасное, запретное любопытство. Неужели этот укус настолько пленителен, что даже бог не смог устоять? Неужели тот яд, о котором ходят легенды, действительно, способен превратить волю в ничто? Он вспомнил ауру Луна, ворвавшегося в комнату. В ней не было божественной милости — только чистая, концентрированная злоба и первобытное собственничество. Бог смотрел на Мирелу так, будто она была его дыханием, его кожей. И Кариан вдруг ощутил странный, острый укор. «Мирела так сильно очаровала его?» — билась мысль. — «Или она просто сделала его своим рабом через эту кровавую связь?»
Охотника пожирало любопытство, смешанное с яростью. Он ненавидел её за то, что она заставила его думать о таких вещах. Ненавидел за то, что, закрывая глаза, он видел не карту их отступления, а изгиб её шеи и алые зрачки, обещавшие не гибель, а нечто гораздо более пугающее — забвение. Кариан перевернулся на спину, глядя в тёмные своды потолка, но перед глазами всё равно стояла она. Его терзания были далеки от профессиональной неудачи — они впивались в него глубже, чем осознание проваленной миссии. Он был уязвлён, как мужчина, и эта рана ныла сильнее, чем синяки от стычек. Всю свою жизнь он тренировался быть сталью, бесстрастным орудием Ордена. Но Мирела превратила его самообладание в труху. Он чувствовал себя мальчишкой, которого поманили запретным плодом, а потом высмеяли. Тот факт, что она сидела у него на коленях, обдавая его холодом своего дыхания, а через час, скорее всего, уже принимала в себя кровь бога, вызывал у него тошнотворный приступ ревности, в котором он боялся признаться самому себе.
Его чувства бунтовали против друг друга. Прошлой ночью он прижал её к кушетке, он доминировал, он чувствовал её податливость под своим весом. Но её виноватая улыбка Луну и то, как послушно она замерла под взглядом бога, перечеркнули его мнимую победу. Кариан понял: для неё он был лишь забавой, коротким эпизодом, который помог ей разжечь аппетит перед «основным блюдом». Он был лишь инструментом, чтобы вызвать ревность у её истинного господина. Он сжал простыни до хруста в пальцах. Его кровь, та самая «сила старых богов», о которой она насмешливо упоминала, пульсировала в висках тяжёлыми ударами. Мысль о вампирском укусе больше не вызывала только отвращение. Теперь это был вызов. «Что он чувствует, когда она вонзает в него клыки? Какого рода это забвение, если ради него бог готов терпеть её дерзость?» — мысли Кариана становились всё более опасными.
Ему было противно от собственного любопытства, но воображение рисовало картины, от которых во рту становилось сухо. Он представлял этот яд, впрыскиваемый под кожу, — тот самый «наркотик», который расслабляет мышцы и волю. Кариан ненавидел Мирелу за то, что она заронила в него это зерно сомнения, не является ли его охотничья ярость лишь формой подавленного желания? Он чувствовал себя обворованным. Мирела украла у него уверенность в напарнице, украла веру в чистоту его помыслов, а теперь, улыбаясь стражникам, крала само его право считать себя выше этих «монстров». Кариан ненавидел Луна за его спокойную силу владения ею, но ещё больше он ненавидел себя за то, что в глубине души хотел оказаться на месте бога — не ради власти, а ради того, чтобы узнать, какова на вкус эта бездна, скрытая за алым взглядом этой бестактной вампирши.
В это же время Лилиан замерла у окна своих покоев, невидящим взором глядя на раскинувшиеся внизу сады. Величественная красота владений Луна, которая ещё недавно казалась ей райским садом, теперь душила её, смыкаясь вокруг горла невидимой удавкой. Она была настолько погружена в ядовитый омут собственных мыслей, что присутствие бога-дракона в соседних залах больше не приносило ей ни трепета, ни успокоения — только тягучую, свинцовую боль. Тревога накрывала её волнами, обжигая ледяным пламенем ревности и обиды. Лилиан до боли в пальцах сжимала подоконник, вспоминая те короткие, призрачные дни, когда Лун был полностью в её распоряжении. Она помнила тепло его рук и ту иллюзию исключительности, которой он её окружал. Но с появлением Мирелы всё изменилось. Вампирша ворвалась в их размеренную жизнь, как ураган, подняв со дна ил старых тайн и похоронив под ним хрупкое счастье охотницы.
Бог отдалился. Лилиан с ужасом осознавала, что даже не может вспомнить, когда он в последний раз прикасался к ней, как к женщине, а не как к досадному элементу интерьера. Обида, густая и липкая, как яд тропической змеи, заполняла её лёгкие, не давая вздохнуть. Она чувствовала себя обокраденной — нагло, цинично, прямо на глазах у всех. Больше всего её душила эта «благочестивая» улыбка Мирелы. Вампирша вела себя так, словно оказывала Лилиан величайшую милость, просто присутствуя рядом. С этой маской кротости и напускного дружелюбия она методично, шаг за шагом, уводила Луна из-под самого носа охотницы. Лилиан видела, как в присутствии Мирелы взгляд бога менялся: из отстранённо-милостивого он становился острым, живым, опаляющим. И это пламя предназначалось не ей, «официальной возлюбленной», а этой древней тени из его прошлого. Каждый раз, когда Мирела входила в комнату, пространство вокруг Луна словно смыкалось, выталкивая Лилиан на периферию. Обида жгла изнутри: она, элитный боец Ордена, была низведена до роли декорации, пока вампирша бесцеремонно переписывала сценарий их миссии.
Перед глазами Лилиан навязчиво мелькали образы: тонкие пальцы вампирши на плече Луна, её торжествующий, алый взгляд и та уверенность, с которой она занимала пространство рядом с ним. Мирела не просто вернулась — она методично вытесняла Лилиан, делая её присутствие бессмысленным. Слова вампирши, брошенные когда-то с лёгкой, почти сочувственной усмешкой, теперь звучали в ушах Лилиан набатом: «Скоро ты и сама поймёшь, в чём заключается истинная суть богов…» Тогда охотница отмахнулась от них, считая это жалкой попыткой задеть соперницу. Но теперь, чувствуя холодное безразличие Луна, она понимала: Мирела была права. Как та и сказала, эта дорога вела её прямиком к разбитому сердцу. Осознание того, что монстр оказался честнее с ней, чем её собственный возлюбленный, разрывало Лилиан изнутри. Её терзала неизвестность.
Но Мирела не остановливалась на Луне. Лилиан с растущим ужасом замечала, как изменился и Кариан. Её надёжный, холодный напарник, её опора в этом безумном мире, теперь носил в глазах ту же мрачную тень, что и Лун. Лилиан не знала деталей их разговоров, но видела результат: Кариан стал замкнутым, его мысли были где-то далеко, и в этих мыслях явно не было места их общему долгу. Мирела запустила свои когти и в него, отравляя его разум своими двусмысленными речами и лишая Лилиан последнего союзника. Как охотница, блондинка была глубоко уязвлена. Её учили распознавать угрозы и устранять их, но как бороться с врагом, который не обнажает клинок, а просто улыбается, угощая пирожными? Её профессиональная гордость трещала по швам: она позволила объекту манипулировать собой, позволила «цели» стать смыслом её жизни, а теперь наблюдала, как другая женщина — монстр по определению — управляет всеми фигурами на доске.
Но, как женщина, Лилиан была ранена ещё глубже. Она чувствовала себя бледной, пресной копией на фоне этого пятисотлетнего воплощения страсти и опыта. Ей казалось, что Мирела забирает у неё сам воздух, делая присутствие во дворце не просто бесполезным, а жалким. «Она пришла, чтобы забрать всё», — билась в висках яростная мысль. — «Моего бога, моего напарника, мою уверенность. И она делает это с улыбкой святой, пока я захлёбываюсь собственной желчью». Эта несправедливость разрывала Лилиан. Она была готова к битве на мечах, к засадам и пыткам, но оказалась совершенно бессильна против тихой экспансии Мирелы, которая крала её жизнь по кусочку, день за днём, оставляя после себя лишь выжженную пустыню в душе охотницы.
Лилиан сползла по стене, обхватив плечи руками, словно пытаясь удержать рассыпающуюся на куски реальность. Весь её мир, выстроенный на холодном расчёте и профессиональной гордости, рухнул в тот миг, когда во Вьетнаме она увидела истинного Луна. Там, среди коленопреклонённых последователей, в дыму благовоний и шёпоте молитв, он не был тем нежным и задумчивым мужчиной, которого она привыкла видеть в своих объятиях. Он был стихией. Древним, пугающим божеством, чьё присутствие заставляло землю дрожать, а смертных — замирать в священном ужасе. И осознание этого обожгло Лилиан сильнее, чем любая обида: с ней он никогда не был самим собой. «Тот Лун, которого ты знаешь, Лили... просто мужчина со своими минутными слабостями, сомнениями и земными пороками», — слова Мирелы вновь пронеслись в памяти, растекаясь магмой.
Раньше Лилиан видела в этом преимущество — она верила, что «очеловечила» бога, приручила его своей любовью. Но теперь она понимала, какую страшную цену заплатила за эту иллюзию. Мирела знала его слабости, знала его пороки, но при этом она продолжала ходить к его алтарю, чтобы вознести богу-дракону молитвы. Она разделяла его божественность и его земную плоть, не пытаясь выбрать что-то одно. Между ними была пропасть, которую Лилиан, со всей своей человеческой страстью, никогда не сможет перепрыгнуть. Вампирша больше не казалась ей просто тенью из прошлого. Теперь Лилиан видела в ней то, что скрывалось за маской благочестивой улыбки — всепоглощающую древнюю тьму. Она была мудрее, коварнее и, что самое страшное, девушка не была человеком. Она была существом, способным выдержать жар божественного присутствия, не превратившись в пепел. «Хочешь, и тебя сделаю вампиром?» — это предложение, брошенное Мирелой мимоходом, теперь всплыло в сознании Лилиан, как единственно возможный, но бесконечно пугающий выход.
Охотница чувствовала себя ничтожной пылью, занесённой ветром в чертоги бога. Её планы, её миссия по «устранению угрозы», её амбиции Ордена — всё это вдруг показалось мелким и нелепым. Что может сделать обычный человек существу, которое исчисляет свою жизнь тысячелетиями? Как она могла надеяться удержать того, чьи мысли разделяет тень, не знающая смерти? Уязвлённая, как женщина, и раздавленная, как охотница, Лилиан ощущала, как её сердце превращается в ледяной осколок. Она понимала, что проиграла не Миреле, а самой Вечности, воплощённой в этой паре. И эта беспомощность, эта внезапная ясность своего ничтожества перед лицом истинной сути богов, причиняла ей сейчас боль, которую нельзя было унять ни местью, ни молитвой.
День прошёл подозрительно спокойно — то затишье, которое обычно предвещает шторм. Мирела лениво перебирала вьетнамские безделушки, растянувшись на шёлковых простынях, когда воздух в коридоре всколыхнулся от тяжёлой, неровной поступи. Она замерла, прислушиваясь к прерывистому дыханию за дверью. Чужое присутствие пульсировало обидой и отчаянием. Когда вампирша открыла дверь, её обдало густым, резким запахом спиртного. На пороге стояла Лилиан. Её идеальная причёска растрепалась, взгляд был пустым и стеклянным, а в пальцах она сжимала почти пустую бутылку.
— Да вы издеваетесь… — едва слышно пробормотала Мирела. В памяти мгновенно всплыл вчерашний визит Кариана. Похоже, у элитных истребителей нечисти был один и тот же способ топить профессиональный крах.
Мирела отступила в сторону, бесшумно впуская гостью. Она знала, как обращаться с подтрёпанными душами: иногда им не нужны были нравоучения, только тишина и свидетель их падения. Блондинка вошла без тени своего привычного высокомерия. Она тяжело упала на кровать вампирши, безразлично рассматривая разбросанные по покрывалу сувениры — осколки той жизни, в которой она надеялась быть счастливой.
— Что привело тебя ко мне? — мягко спросила Мирела, с кошачьей грацией присаживаясь на край постели.
На её губах застыла неловкая, почти сочувственная улыбка. Она видела Лилиан насквозь: за этим хмельным туманом скрывался водопад невыплаканных слёз и осознание собственного бессилия перед божественной вечностью. Охотница посмотрела на неё с немым укором. В этом взгляде было всё: и ревность к Луну, и злость на напарника, и та самая пыль, которой она себя внезапно почувствовала. Лилиан молча протянула ей бутылку, требуя разделить с ней эту горькую ношу.
— Издержки профессии, что ли? — хмыкнула вампирша, принимая сосуд. Она сделала несколько крупных глотков, чувствуя, как дешёвое пойло обжигает горло, напоминая о земных пороках. — Ну, теперь я готова слушать. Выкладывай, Лили. Какая именно часть твоей сказки сегодня превратилась в пепел?
Мирела видела, как дрожат руки девушки. Она понимала, что сейчас охотница, которая должна была вонзить ей кол в сердце, ищет утешения именно у неё — единственной, кто по-настоящему понимал, каково это: любить бога и задыхаться в его тени. Лилиан сделала ещё один глоток, поморщилась и откинулась на расшитые подушки вампирши. Потолок в комнате Мирелы казался бесконечным, затянутым полупрозрачным шёлком, сквозь который проглядывали тени.
— Как ты это делаешь? — голос Лилиан был хриплым, надтреснутым. — Как ты живёшь с этим... веками?
Она повернула голову, в упор глядя на Мирелу. В её глазах, затуманенных алкоголем, плескалась первобытная тоска существа, осознавшего свою конечность.
— Я смотрю на него и вижу гору, которую невозможно обнять, — продолжала блондинка, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Я смертная. Для меня каждый год — это шрам, каждое мгновение — песчинка в часах. Я пришла сюда с планом, с гордостью... А теперь чувствую себя мотыльком, что влюбился в костёр. Расскажи мне, Мирела. Как ты стала такой? Как у тебя получается не сгорать в его тени?
Мирела приняла бутылку из её рук, но пить не стала. Она смотрела на прозрачное стекло, за которым плескалась янтарная жидкость, и в её взгляде отразилась бездна пяти столетий.
— Бедная маленькая Лили... Ты измеряешь жизнь ударами сердца, а я — сменой эпох. Для тебя «вечность» — это красивое слово, для меня — это пыль на подоконнике. Как я стала такой? Я просто умерла. — она сказала это и усмехнулась. — Смерть научила меня терпению. Ты боишься потерять его завтра, а я знаю, что он будет здесь и через пятьсот лет. Я не борюсь с его божественностью — я в ней растворяюсь. Ты пытаешься удержать бога за руку, а я просто позволяю его свету проходить сквозь меня.
Она сделала паузу, и в её взгляде скользнула нотка жалости. Мирела едва заметно улыбнулась, коснувшись пальцами края покрывала. — Открытая игра — это для тех, кому нечего терять, кроме своей короткой жизни. У меня впереди бесконечность. Зачем мне спешить, если я уже победила?
На мгновение блондинку кольнула зависть. Вампирша говорила об этом так просто, будто время было её союзником, а не палачом... Лили хотела быть любимой здесь и сейчас, хотела чувствовать его тепло, пока её кожа ещё молода, пока глаза не выцвели. Для неё он был чудом, которое утекает сквозь пальцы.
— Это больно, да? — прошептала Лилиан, забирая бутылку обратно. — Знать, что ты никогда не будешь для него единственной, потому что он принадлежит всем векам сразу.
— Боль — это привилегия... — мягко ответила вампирша, и в её алых глазах мелькнуло нечто, похожее на грусть. — Со временем она притупляется, превращаясь в тихую меланхолию.
Лилиан закрыла глаза, позволяя алкоголю окончательно усыпить её бдительность. В этой комнате, пропахшей древностью и тоской, границы между охотником и жертвой окончательно стёрлись. Две женщины — одна из плоти и крови, другая из теней и памяти — делили одну на двоих печаль по богу, который был слишком велик для них обеих.
— Почему просто не уйдёшь? — тихо спросила Лилиан, и в её голосе, размытом хмелем, прорезалась отчаянная попытка понять логику бессмертной. — Ты сама сказала, что он просто мужчина… Так почему не оставишь его? В мире полно тех, кто падёт перед тобой на колени или бросится в огонь. Ты можешь заполучить любого, Мирела. Так почему именно он?
Вампирша молчала. Вопрос Лилиан ударил в саму суть её долгого существования, в те пласты памяти, которые она предпочитала не ворошить. Она смотрела на блондинку, и в её взгляде на мгновение промелькнула горькая ирония, смешанная с далёкой, почти забытой печалью.
— Разве не это называют судьбой? — размышляла она вслух, вертя в пальцах пустую бутылку. — Было время, когда и я задавалась этими вопросами…
Мирела откинулась на спинку кровати, глядя куда-то сквозь стены дворца, в те времена, когда границы государств были иными, а небо — темнее.
— Лун… не единственный бог в моей жизни, Лили. Мой прародитель, Дракула, тоже был из их числа. Хоть я никогда его не видела, а со временем только сильнее начала ненавидеть, я подсознательно искала встречи с ним столетиями. «Почему я стала вампиром?» — я задавала этот вопрос небесам тысячи раз.
Лилиан слушала, затаив дыхание. Алкоголь отступил на второй план перед этой исповедью.
— Я была обычной смертной, — продолжала Мирела, и её голос стал сухим, как старый пергамент. — Пока случай не изменил мою жизнь бесповоротно. Я искала его, своего бога, чтобы обвинить в том, какой стала. Но правда оказалась беспощадной: единственной, кто должен был нести ответ, была я сама. Может, виной всему было моё запредельное желание жить? Долгое время я считала своё бессмертие карой небес за жадность. Потом искала в этом высокую миссию… но всё оказалось проще.
Она горько усмехнулась, взглянув на свои бледные ладони.
— Моему богу было плевать. Он предпочёл скрыться от ответственности, бросив своих детей без присмотра. Тогда я и решила: отныне буду делать только то, что хочу сама. Я бросила сородичей, отринула их заповеди и стала жить для себя. Время шло, я находила друзей по всему миру, но мой бог так и не явился, чтобы покарать меня за бунт или благословить на счастливую жизнь...
Мирела сделала паузу, и на её губах расцвела лёгкая улыбка.
— А потом я забрела во владения Луна. И он… он чуть не убил меня при первой же встрече. Это было столкновение с истинной силой. И тогда я подумала: неужели мой бог был таким же? Сильным… непостижимым? Но каково же было моё разочарование, когда я поняла, что мой создатель — лишь жалкая пародия на тех, кто, действительно, заслужил носить этот титул. Лун был настоящим. В его гневе и его милости была правда, которой не было в моём происхождении.
Она повернулась к Лилиан, и её алые глаза в полумраке светились мягким, понимающим светом.
— Я решила, что хочу поддержать его. Не потому, что я его рабыня, а потому, что среди всех фальшивых идолов и трусливых прародителей он стал тем, кто стоит того, чтобы делить с ним вечность. Ты видишь в нём мужчину и боишься его божественности. А я вижу в нём бога и сострадаю его человечности.
Лилиан молчала. Слова Мирелы выжгли в её душе новую пустоту. Она пришла за ответами, а получила зеркало, в котором её собственная любовь выглядела мелкой и эгоистичной.
— И что теперь? — прошептала Лилиан, и этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий от пролитого алкоголя. — Что ты будешь делать дальше? Со мной... с Карианом?
Мирела ехидно улыбнулась, но в этой усмешке не было торжества врага, скорее — снисходительность взрослого к запутавшемуся ребёнку. С кошачьей плавностью она прилегла на кровать рядом с блондинкой, подперев голову рукой. Её пальцы, тонкие и неестественно бледные, коснулись золотистого локона Лилиан, неспешно убирая его за ухо. В мягком полумраке покоев вампирша казалась сошедшим с полотна шедевром: опасная, притягательная и пугающе красивая. Лилиан, затаив дыхание, невольно признавала это — вековая грация Мирелы подавляла её волю сильнее любого оружия.
— Чего ты боишься, Лили? — голос Мирелы стал вкрадчивым, почти нежным, но в нём вибрировала сталь. — Божественной кары? Меня? Или быть может… разочаровать своих сородичей?
Слова вампирши вонзались в сердце охотницы, точно выверенные удары стилета. Лилиан чувствовала, как её страхи, копившиеся неделями, выходят из тени. Она боялась всего: гнева Луна, непредсказуемости Мирелы и того, что дома её назовут предательницей.
— Твоё хрупкое человеческое сердце оказалось не готово к таким масштабам... — продолжала вампирша, всматриваясь в расширенные зрачки девушки. — Я слышу, как оно мучается от боли. Слышу, как оно буквально кричит о помощи, захлёбываясь в собственной верности Ордену. Можно задать тебе один вопрос? Мне искренне интересно… что вообще побудило вас двоих прикоснуться к божественности?
Вампирша подалась чуть вперёд, и аромат её кожи — холодный, с едва уловимой ноткой ладана — окутал Лилиан.
— Слава? Власть? Может быть деньги? Не рассказывай мне всё... Я просто хочу знать: на что вы готовы пойти, чтобы продолжить участие в этой гонке за смертью?
Слова Мирелы были пропитаны вечностью, и Лилиан ощущала это каждой порой своей кожи. Атмосфера вокруг вампирши, её манера дышать, её ленивое превосходство — всё кричало о том, насколько она недосягаема. Кариан называл её низшей из сородичей, жалкой тенью былого величия вампиров. Но почему тогда рядом с ней Лилиан чувствовала себя такой низменной, такой ничтожной? Если эта «слабейшая» обладала такой мощью духа и такой ясностью видения, то какими же были другие? И почему она, потомственная охотница, не чувствовала этой бездны раньше? В Ордене их учили истреблять «монстров», внушая веру в праведность их дела и святость их крови. Но если легенды не врали, и сами охотники появились на свет лишь благодаря искре чьей-то божественности, то чем Лилиан сейчас отличалась от той, кто прожил вечность просто ради самой жизни? Блондинка смотрела на Мирелу, и в её сознании зрел страшный ответ: в этой комнате сейчас настоящим «монстром» была не пятисотлетняя женщина с клыками, а она сама — маленькая, злая пылинка, замахнувшаяся на чьё-то солнце.
— Похоже, ты и сама ещё не решила... — мягко улыбнулась Мирела, убирая руку от лица замершей девушки. В её голосе не было торжества, лишь бесконечное, вековое понимание. — Ничего страшного. Утром мы вновь наденем маски и продолжим играть свои роли, а пока...
Она подхватила пустую бутылку за горлышко и игриво потрясла ею перед глазами Лилиан, словно дразня котёнка блестящей игрушкой.
— Почему бы нам не взять выпивку получше? У Луна в погребах есть отличные вина, которые помнят падения империй...
Мирела улыбалась тепло и открыто, предлагая своему заклятому врагу превратить ночь отчаяния в уютную посиделку. Лилиан смотрела на неё с невольным восхищением, сквозь хмельной туман поражаясь тому, как тонко эта женщина чувствует малейшие колебания чужого настроения. Как она всегда находит именно те слова, что бьют в цель, и как пугающе легко разделяет смертельное противостояние — с искренними душевными порывами. «Всегда ли она была такой? — думала охотница. — Или это дар вечной жизни — научиться не принимать всерьёз даже собственную гибель?» Лилиан до боли в груди хотелось обладать хотя бы крупицей этой лёгкости, этой способности парить над бездной, не боясь сорваться.
Всю ночь стены комнаты Мирелы хранили шёпот двух женщин, разделённых вечностью, но объединённых одной болью. Когда рассветные лучи только начали окрашивать верхушки деревьев в нежно-розовый, Кариан, не смыкавший глаз, отправился на поиски напарницы. Тревога грызла его изнутри, а короткая наводка Луна, брошенная богом с ледяным безразличием, привела его к дверям вампирши. То, что он увидел, распахнув дверь, заставило его сердце пропустить удар и болезненно сжаться.
В комнате царил тяжёлый, густой дух элитного алкоголя. На полу, среди изящной мебели, были сиротливо разбросаны пустые бутылки из личного погреба бога. Но не это поразило охотника. На широкой кровати, среди смятых шёлковых простыней, спала Лилиан. Её лицо, обычно напряжённое и суровое, сейчас казалось непривычно мягким, почти детским. Она устроилась в объятиях Мирелы, доверчиво прижавшись к той, кого клялась уничтожить. Вампирша не спала. Она полулежала, обнимая блондинку, и в предрассветных сумерках её алые глаза мерцали насмешливо и мудро. Заметив Кариана, Мирела хитро прищурилась и медленно приложила изящный палец к губам, призывая к тишине. Этот жест — властный и в то же время интимный — просил не будить уставшую охотницу, нашедшую покой в руках врага.
В голове Кариана зашумело. Он замер в дверях, сверля вампиршу яростным взглядом, не в силах осознать масштаб катастрофы. Как всё дошло до этого? Как эта чертовка умудрилась не только соблазнить бога и запутать его самого, но и выпотрошить душу Лилиан, превратив их профессиональную связку в руины? Он смотрел на спящую напарницу и чувствовал, как последняя опора их миссии рассыпается в прах под беззвучный, торжествующий смех пятисотлетней тени.
Тишина в комнате Мирелы была настолько густой, что казалась осязаемой, пропитанной ароматом старого вина и дурманящим шлейфом вампирской ауры. Кариан замер в дверях, не в силах шевельнуться. Его взгляд, против воли, скользнул от безмятежного лица спящей Лилиан к бледным, изящным рукам Мирелы, которые собственнически и в то же время невероятно нежно обнимали охотницу. В этом утреннем полумраке сцена казалась сюрреалистичной. Две женщины, разделённые вековой враждой, сейчас выглядели пугающе невинными и в то же время вызывающе откровенными. Тонкий шёлк сорочки Мирелы едва прикрывал её тело, подчёркивая изгибы, которые Кариан всё ещё помнил на ощупь после их бурной ночи во Вьетнаме. Он невольно сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Как она это делает? Как она умудряется излучать такую сокрушительную соблазнительность, даже проявляя почти сестринскую заботу о своей сопернице?
Вампирша не шелохнулась. Она продолжала полулежать, баюкая Лилиан, и смотрела на Кариана своей извечной полуулыбкой — смесью насмешки, приглашения и глубокого, древнего знания. В её глазах не было страха перед застигнутым врасплох охотником, только немое торжество. Она видела его замешательство, его невольное восхищение и тот хаос, который она посеяла в его душе. Их взгляды встретились и сцепились, точно клинки в затяжном поединке. Кариан чувствовал, как его профессиональная броня окончательно осыпается пеплом. Он понимал: в этой комнате он проиграл не как воин, а как мужчина, не сумевший устоять перед обаянием бездны.
— Позже поговорим, — едва слышно, одним лишь дыханием произнёс он.
Голос его был серьёзен, лишён прежней агрессии, но полон тяжёлого предчувствия. Он знал, что вампирша услышит каждое слово, поймает каждое колебание воздуха. Кариан плавно, почти бесшумно закрыл дверь, отсекая себя от этой интимной тишины. Уходя по длинному коридору, он чувствовал себя так, словно выбрался из эпицентра шторма, но сам шторм теперь навсегда засел внутри него. В его голове роились мысли о предательстве, о Лилиан, ставшей вдруг такой уязвимой, и о Миреле, которая уже превратила их охотничий дуэт в своих послушных марионеток. Он понимал одно: прежние правила Ордена здесь больше не действовали. В землях Луна охотники сами стали дичью, а их единственный путь к спасению теперь лежал через губы и когти женщины, которую они должны были ненавидеть.
Лес встретил Кариана равнодушным величием, но охотник не искал покоя. Ему нужна была жертва. Каждый шаг по хрустящему подлеску, каждый резкий выдох были пропитаны яростью, которую он не мог выплеснуть во дворце. Энергия бурлила в нём, требуя выхода, и стрелы вылетали из лука одна за другой, вонзаясь в стволы деревьев с сухим, хищным стуком. Когда на мушке показался олень, Кариан не колебался. Тетива взвизгнула, и оперённая смерть вонзилась животному точно в шею. Зверь рухнул, сминая папоротники, и алая кровь толчками начала заливать изумрудную зелень. Охотник подошёл к добыче властно, почти торжествующе, смакуя момент чужой слабости. Но стоило ему рывком выдернуть стрелу, как реальность поплыла.
Кровавая сцена на мгновение превратилась в видение из прошлого: он снова видел Мирелу в прицеле. Тот же взгляд, тот же запах железа, опустошённый олень у её ног и капля крови, стекающая по её подбородку, пока она держит его стрелу тонкими пальцами. По коже Кариана вновь пробежал ледяной ток. «Если бы я попал тогда...» — пронеслось в голове. Смог бы он сейчас стоять здесь, или ярость Луна стёрла бы его с лица земли в ту же секунду?
В замок он вернулся выжатым, как лимон. Тяжёлая туша оленя соскользнула с его плеч под ноги суетливым феям, занимавшимся кухней.
— Свежая кровь... — прошелестел голос у самого уха, заставив его вздрогнуть всем телом.
Кариан резко обернулся, хватаясь за нож, но лишь встретился взглядом с Мирелой. Она элегантно подпирала спиной колонну, скрестив ноги и изучая его с тем самым невыносимым интересом, который заставлял его чувствовать себя раздетой добычей.
— Хотел бы я сказать «не для тебя»... — выдохнул он, пытаясь унять бешеный ритм сердца. — Но лучше пусть будет так, чем ты вновь покусишься на кого-то из нас.
Он сверлил её взглядом, пока она медленно, почти лениво сокращала расстояние между ними. В каждом её движении сквозила уверенность хозяйки положения.
— Боишься, что я вновь прильну к твоей шее? — заговорила она, понижая голос до заговорщицкого шёпота, замедляя шаг прямо перед ним. — Или же...
— Никаких других вариантов! — сурово оборвал он её, выставляя перед собой невидимую стену.
Кариан не хотел давать ей ни шанса. Больше никаких «или», никаких двусмысленных пауз. Он понимал: стоит ему допустить хотя бы мысль об ином исходе — о том, что его так тянет к этому опасному холоду её кожи, — и он окончательно проиграет эту войну. Он стоял перед ней, пропахший лесом и кровью, отчаянно пытаясь доказать самому себе, что он всё ещё охотник, а не очередная жертва в её вечной жизни.
— Ладно, боец... — Мирела примирительно подняла руки, и её аура мгновенно сменилась с хищной на почти домашнюю, мягкую. — Ты сегодня не в настроении играть со мной? Не буду настаивать.
Она взглянула на него с той раздражающей проницательностью, которая позволяла ей резонировать с чужим гневом, гася его, как ледяная вода гасит пламя. Кариан чувствовал, что его ярость наталкивается на пустоту.
— Ты хотел поговорить, вот я и пришла, — она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лукавые морщинки.
— Точно... — охотник с трудом перевёл дыхание, пытаясь вытеснить из головы запах оленьей крови и лесной сырости. Образ спящей напарницы в объятиях монстра снова встал перед глазами. — Что это было?
— Что именно было? — Мирела склонила голову набок, продолжая свою игру в непонимание.
— Там! — почти прорычал он, делая шаг к ней, сокращая дистанцию до опасной. — Почему Лилиан была в твоей комнате? На полу пустые бутылки, вы обе... Что ты с ней сделала?
Мирела на мгновение прикрыла глаза и негромко рассмеялась — звук был чистым, как звон хрусталя.
— Заведомо зная, что ты уже обвинил меня во всех смертных грехах, скажу сразу: я здесь ни при чём.
Она посмотрела ему прямо в глаза, и её лицо вдруг утратило насмешливость, став непривычно мягким, почти искренним.
— Она сама пришла ко мне вчера вечером, ища утешения... — голос вампирши стал тише, приобретая те самые обволакивающие нотки, от которых у Кариана холодело в животе. — Совсем как кое-кто другой... совсем недавно.
Удар попал в цель. Воспоминание о той душной ночи во Вьетнаме, когда он сам, снедаемый сомнениями и ромом, пришёл к ней на кушетку, вспыхнуло в мозгу Кариана калёным железом. Он дёрнулся, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
— Вы, охотники... — продолжала она почти шёпотом, делая ещё полшага вперёд. Теперь он чувствовал исходящий от неё холод, контрастирующий с жаром его собственного тела. — Как магниты, притягиваетесь ко мне, когда ваша «праведность» даёт трещину. Это даже пугает... Почему ваша хвалёная святая кровь так отчаянно ищет покоя в моей тьме?
Кариан молчал, припёртый этим вопросом к месту. Его уязвлённое мужское эго и охотничья гордость сплелись в тугой узел. Он понимал: Мирела не просто приютила Лилиан — она методично собирала их разбитые души, как трофеи, доказывая в который раз, что в этом замке настоящим убежищем является не бог, а её постель. Охотник сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Каждое слово Мирелы было подобно искусному разрезу скальпелем — точным, почти безболезненным вначале, но оставляющим после себя глубокую, саднящую рану. Его бесило, как эта хищница филигранно манипулирует ими, превращая элитных истребителей в открытые книги.
— Чего она хотела? — строго спросил он, не сводя с неё тяжёлого взгляда. Он ждал признания в шпионаже или попытки выведать планы Ордена.
Но Мирела вдруг перевела взгляд к окну, обняв себя руками, словно ей внезапно стало холодно в этом залитом солнцем зале. Её образ в миг стал таким отстранённым, почти призрачным, что Кариану стало не по себе. Гнев внутри него наткнулся на странную, тихую стену.
— А чего хочет женщина, раздавленная своими чувствами... — произнесла она, обращаясь скорее к пустоте, чем к нему. Она сделала паузу, и когда снова посмотрела на Кариана, в её глазах не было привычного вызова. — Быть понятой.
Охотник замер. Этот ответ не вписывался в его систему координат.
— Не переживай, — добавила она вдруг с прежней, едва уловимой насмешкой, словно извиняясь за минутную слабость. — Я не пытала её. И даже вопросы о вашей миссии не задавала... Мне это ни к чему.
Она читала подозрения в его глазах и это, кажется, её забавляло.
— Я просто утешила её... Ведь кто, как ни другая женщина, способна понять переживания и муки разбитого сердца? — её голос вновь стал мягче, обретая ту искренность, которая пугала Кариана больше, чем клыки. — Я не раз проходила через подобное, поэтому знаю, что нужно запутавшейся душе в момент полного отчаяния.
Слова Мирелы и её внезапно потухший, грустный взгляд засели в голове охотника, как зазубренная стрела. «Не раз проходила?» — эхом отозвалось в его мыслях. В этот момент перед ним стояла не просто «низшая вампирша» и не коварная соблазнительница, а существо, которое, казалось, за пятьсот лет накопило столько шрамов от неразделённой или невозможной любви, что ими можно было бы вымостить дорогу до самой преисподней. Кариан почувствовал, как его мужское эго и охотничья гордость позорно отступают перед этой тихой правдой. Он пришёл обвинять её в заговоре, а наткнулся на одиночество, в котором отражалась вся боль Лилиан... и, возможно, его собственная.
— И ты думаешь... — хрипло начал он, — что алкоголь и твои сказки ей помогут?
Мирела горько усмехнулась, сделав шаг назад.
— Ей — нет. Но это дало ей возможность дожить до утра, не вонзив нож в собственное или в чьё-то другое сердце. Разве для тебя этого недостаточно, охотник?
Кариан промолчал. В гулкой тишине зала, где пылинки танцевали в косых лучах утреннего солнца, он чувствовал себя безоружным, хотя за поясом у него всё ещё висел верный нож. Ему нечего было противопоставить её словам. Он просто продолжал смотреть на неё, пытаясь сквозь пелену собственного недоверия разглядеть истину. Врёт ли она ему сейчас, наслаждаясь его замешательством? Или эта печаль в её глазах — настоящая, выпестованная столетиями одиночества? Кариан мучительно гадал, способен ли он вообще уловить тот миг, когда Мирела снимает маску. Была ли она искренна с ним вчера на кушетке? Или сегодня, защищая Лилиан? А может, она забавляется каждую секунду их общения, ставя над ними свой бесконечный эксперимент?
Эта мысль заставила охотника внезапно встрепенуться, словно от удара током. Он мысленно встряхнул себя, призывая к порядку остатки профессионального самообладания. «Какого чёрта? — яростно вспыхнуло в его голове. — Почему мне вообще важно, что стоит за её словами?» Она была монстром. Преградой. Опасной занозой, которая нарывала в самом сердце их миссии. Ему не должно было быть дела до её прошлого, до её разбитого сердца или древних обид. Его учили истреблять таких, как она, а не сопереживать им. Его задачей было вырезать эту опухоль, а не изучать её историю болезни.
Однако, вопреки всем доводам рассудка, вопросы в его голове не утихали. Они множились, распространяясь гулким эхом и отравляя его решимость. Кариан чувствовал, как его «охотничья праведность», которой он так гордился, превращается в хрупкое стекло. Если Мирела — монстр, то почему она проявляет больше милосердия к его напарнице, чем их собственный Орден, отправивший их на это безнадёжное задание?
— И вот опять... — мягко прервала его мысли Мирела, заметив, как напряглись его плечи. — Твой разум сейчас похож на поле боя.
Она сделала шаг назад, собираясь уходить, и это движение было таким лёгким, что он едва его уловил.
— Иди к своей напарнице. Ей сейчас нужен верный друг, а не хмурый страж с кучей вопросов в голове. А я... — она загадочно улыбнулась, и в её глазах снова мелькнула та самая искра хищного азарта, — я пойду проверю, как поживает наш бог. Уверена, он тоже не в духе после твоего утреннего визита.
Она развернулась и пошла прочь по коридору, оставляя Кариана наедине с тяжёлым запахом леса, крови и того странного, пугающего чувства, которое он всё ещё отказывался называть влечением.
Мирела вошла в покои Луна бесшумно, точно зная, что для него её шаги звучат, как удары колокола. Она чувствовала его присутствие — тяжёлое, древнее, наполненное гулом гор и грозовым небом. Лун сидел на широком балконе, и его силуэт на фоне просыпающегося горизонта казался частью самой архитектуры замка. Девушка подошла к нему плавной, текучей походкой, освобождённая от масок, которые ей приходилось носить перед охотниками. Её ладонь легла на его плечо — тонкая, бледная рука на фоне его божественной стати.
— Они такие шумные... — произнесла она с мягкой, почти усталой улыбкой. — Такие шебутные...
Лун не обернулся, но его ладонь накрыла её руку, согревая холодную кожу вампирши.
— Они ведь люди... — кивнул он, и его голос отозвался глубокой вибрацией в её груди. — Они должны быть такими, даже если это иногда выводит из себя.
Одним скупым, но невероятно нежным движением он притянул её к себе, почти невесомо, словно она была соткана из тумана, усадив к себе на колени. Он уложил её голову на своё плечо и крепко обнял, будто защищая от всего мира своей мощью. Теперь они оба смотрели на горизонт. В этой полной, звенящей тишине не было места ревности, планам Ордена или запаху крови. Был только покой двух существ, знающих истинную цену вечности. Мирела закрыла глаза, вдыхая его аромат и чувствуя, как внутри неё наконец-то затихает буря, которую так старательно раздували эти «шумные» охотники. В объятиях своего бога она снова была просто Мирелой — той, чей дом был там, где билось это громкое, непостижимое сердце.
Она льнула к Луну, чувствуя кожей исходящее от него мерное, почти тектоническое тепло. Его руки, сомкнувшиеся на её талии, были надёжнее любых крепостных стен, а рокот его дыхания у самого уха убаюкивал, обещая вечный покой. Казалось бы, в этом моменте, в объятиях существа, чья мощь сопоставима со стихией, она должна была обрести долгожданную гавань. Однако, несмотря на всё то умиротворение, которое он дарил ей сейчас, внутри Мирелы, в самой глубине её древнего сердца, шевелился холодный, неумолимый страх. Она смотрела на разгорающуюся полоску зари и не видела красоты утра — лишь неумолимый бег времени, который она, как никто другой, ощущала каждой клеткой своего бессмертного тела.
Надолго ли это его увлечение ею? Этот вопрос, горький и острый, как осколок льда, терзал её рассудок. Лун был богом. Пять тысяч лет его жизни были вымощены именами, лицами и эпохами, которые стёрлись в пыль. Его любовь, какой бы сокрушительной она ни казалась сейчас, не была вечной константой. Боги меняли свои привязанности так же, как ветра меняют направление, и Мирела, хоть и прожившая всего пятьсот лет в тени великих сущностей, знала это слишком хорошо.
Она вспомнила, как год назад бежала из этих земель, подгоняемая ужасом перед собственной зависимостью. Тогда она думала, что спасается, но теперь, вернувшись, понимала: она просто сделала круг, чтобы снова оказаться в этой золотой клетке. Что, если однажды этот цикл прервётся навсегда? Что, если Лун, пресытившись её сложностью, её капризами и её жаждой, просто отложит её в сторону, как прочитанную книгу? Тень старых страхов легла на её лицо, делая его в предрассветных сумерках ещё более бледным. Мирела задавалась вопросом: готова ли она к тому, что её новый бог — этот величественный Дракон, к чьему плечу она сейчас так доверчиво прижималась — однажды тоже отвернётся от неё?
Мысль о том, что она может снова остаться одна во тьме, лишённая его света и его обжигающей крови, вызывала у неё почти физическую боль. Быть покинутой человеком — печально, но быть отвергнутой богом — казалась окончательной смертью души. Она боялась, что когда-нибудь ей придётся покинуть эти земли в последний раз, унося с собой лишь память о тепле, которое больше никогда её не согреет. Лун почувствовал, как она едва заметно вздрогнула в его руках, и сжал объятия чуть крепче, словно пытаясь раздавить её страхи весом своей преданности. Но Мирела продолжала смотреть на горизонт, гадая: сколько ещё рассветов им суждено встретить вместе, прежде чем вечность снова разведёт их по разные стороны бытия?