Франки взревели, когда я приблизился. Копья у них были упёрты, щиты – подняты, а их строй был готов отразить наш натиск. Наша армия неслась вниз по склону, и крики тысяч людей наполняли воздух такой мощью, что тот, казалось, дрожал. Первый удар нанёс я: одним взмахом я срубил наконечник копья, а затем с «Мощным ударом» врезался во вражеский строй. Франк закричал, когда мой топор расколол его щит, будто гнилую доску, а лезвие прорубило его кольчугу и глубоко вошло ему в рёбра. Я видел, как он кричит, но грохот сражения был настолько оглушительным, что я ничего не услышал.
Я ворвался в их строй, а франки тут же сомкнулись, стараясь закрыть пробитую мной брешь. Они орудовали саксами, нанося короткие колющие удары. Одному я отрубил руку, другому одним взмахом топора снёс голову, а затем добил первого. Сакс скользнул по моей коже, но так и не сумел толком в неё войти, и я отплатил за этот удар куда успешнее. Я продолжал пробиваться всё глубже в строй франков, прорубая дорогу для воинов позади меня и не позволяя франкам отрезать меня и окружить.
Сражаться с людьми было совсем не то же самое, что с волками, отметил я, размахивая своими топорами и добавляя собственные боевые крики к рёву тысяч голосов. Снова происходило то, что я заметил ещё в первый раз: даже оказавшись в окружении... сражаясь с пятьюдесятью людьми, ты действительно сражался с пятьюдесятью людьми. Каждый из них куда больше заботился о том, чтобы выжить самому, чем о том, чтобы убить меня. Единственное их преимущество заключалось в том, что хаос боя сразу с пятьюдесятью противниками зачастую оказывался непосильным для кого угодно.
С пятьюдесятью волками всё было бы иначе. Это походило бы на бой с одним человеком, у которого просто оказалось пятьдесят тел. Они действовали бы как единое целое, и каждый чётко выполнял бы свою роль – либо отвлекал, либо нападал. Сражайся я сейчас с волками, уже был бы мёртв. В этом я не сомневался. Но я сражался не с волками. Я сражался с людьми. Людьми, которых легко напугать и которые думали, будто способны бросить вызов судьбе и остаться в живых, если встанут у меня на пути.
Кровь брызгала мне на лицо, делала мои руки скользкими и тяжёлыми каплями стекала по моему телу. С каждым шагом вперёд я убивал двух или трёх человек. Я взмахнул топором и внезапно обнаружил, что от него осталась одна рукоять, поэтому вогнал заострённый обломок франку в горло и выхватил его сакс. Оружие мелькало вокруг меня, лезвия впивались в мою плоть. Морриган говорила правду – мои мышцы стали плотнее, а с «Дубовой кожей» мою кожу было труднее пробить. Не то чтобы никому это не удавалось. Я почувствовал резкую боль в боку, на затылке, на предплечье. Из моих ран сочилась кровь, но боль не заставила меня остановиться.
Раны эти были лёгкими. Я знал, что они быстро заживут даже без помощи «Быстрого исцеления». Этого было недостаточно, чтобы хоть немного меня замедлить, и я продолжал прорубаться сквозь франкский строй.
И всё же где-то на краю сознания я думал о том, насколько иначе ощущается битва, когда находишься в самой её гуще, а не наблюдаешь сверху. Как всё выглядело с вершины холма? Насколько глубоко я уже прорвался во франкский строй? До середины? Или едва оцарапал его поверхность? Но куда сильнее беспокоило меня другое: я совершенно не представлял, как вообще складывается остальная битва. Не окружили ли франки всю нашу армию?
Не позволила ли наша атака им просто взять нас в кольцо? Не ударила ли по нам одна из тех конных атак, о которых предупреждал отец? Мы побеждали? Проигрывали? Понять это было невозможно. Я понятия не имел, что происходит, и не представлял, как это выяснить. Наверное, я узнаю исход только тогда, когда битва уже будет либо выиграна, либо проиграна.
Я вогнал сакс одному франку в сердце, выдернул его и тут же всадил другому в горло. «Непробиваемая оборона» остановила удар, направленный мне в шею, а в ответ я рубанул нападавшего по руке и затем снёс ему голову. Пнув его в грудь так сильно, что на доспехе франка остался след от моей ступни, я сбил назад ещё нескольких человек и тут же набросился на них. За стеной франков мне будто бы мелькнул Рейн, и я вогнал топор кому-то в череп и кинулся вперёд.
Ещё секунду назад я был окружён, а в следующую – уже нет.
Я ненадолго остановился и быстро огляделся, пытаясь понять, что делать дальше, когда встретился взглядом с человеком, которого видел рядом с Карлом Великим. Он как раз что-то кричал, и я понял, что именно он командует армией. Вокруг него находилось с десяток всадников на конях. Один тут же рванул ко мне, выставив копьё, но получил топором в лицо и вылетел из седла. Я метнулся вперёд, подхватил его копьё и ощутил вес оружия, а «Предсказание траектории» помогло мне правильно им воспользоваться.
Я метнул копьё. Оно пронеслось по воздуху и ударило богато одетого человека прямо в грудь, выбив его из седла и тяжело швырнув на землю. Остальные кони шарахнулись, трое всадников тоже вылетели из сёдел, но прочим понадобилось лишь мгновение, чтобы принять решение.
Они развернули коней и начали отходить. Я быстро понял, что это не полное бегство – они просто старались увеличить расстояние между собой и мной настолько, насколько могли, не покидая поля боя. Я бы погнался следом, но тут на меня набросились франки, заметившие, что я оказался у них за спиной. Люди начали отделяться от строя и бросаться на меня. Я быстро перебил их всех, правда, рукоять моего топора не выдержала постоянных ударов и сломалась, так что это оружие мне пришлось бросить. В тесной драке я в итоге остался с двумя кинжалами-саксами – в таком бою они были гораздо полезнее копья.
Меня снова затянуло в сражение, и теперь я атаковал франков с тыла. Перебив тех, кто первым меня заметил, я понял, что рублю людей со спины. Это тревожило, особенно после того, как точно таким же способом погиб мой брат, но теперь я видел, почему это оказалось возможным. Они настолько сосредоточились на враге перед собой, что в общем хаосе совершенно меня не замечали. За считаные минуты я начал прорубать во франкском строю целые прорехи, в которые с готовностью врывались наши воины. Я по-прежнему толком не понимал, что происходит вокруг, но решил, что разрушать их строй – лучшее, что могу сделать.
Бой тянулся гораздо дольше, чем первая битва. Намного, намного дольше. Большую его часть я вообще не понимал, где нахожусь и что происходит. О времени мне удавалось судить только по редким взглядам на солнце, медленно ползшее по небу. Громовой рёв криков и воплей постепенно стихал, уступая место мощному хору ударов металла о металл и дерево. Проходили часы, один за другим, а битва, казалось, ничуть не приблизилась к концу по сравнению с её началом.
А потом я услышал рог. На вершине холма зажгли сигнальный костёр, и лишь тогда я заметил, что небо уже темнеет. Это был сигнал, который, как мне казалось, нам вообще не понадобится: приказ закончить бой на сегодня, оторваться от противника и вернуться на холм. Я находился в самой гуще франков, поэтому для меня сражение продолжалось ещё некоторое время, но всё же заметил, как наши воины начинают отходить вверх по склону, а вокруг меня франков становится всё меньше.
Прошёл ещё примерно час, прежде чем бой окончательно закончился и для меня. Звёзд и луны над головой хватало, чтобы различать поле боя. Франки вернулись в свой лагерь на месте бывшей деревни, оставив мёртвых у подножия холма. Этого зрелища я не забуду никогда.
Кое-где груды тел были выше меня. Хуже всего оказалось у подножия холма, но почти весь свой путь я мог проследить по оставленным за собой трупам. На земле лежали вперемешку франки и норманны, их кровь впитывалась в почву. В воздухе висела вонь крови и дерьма, заставляя меня дышать ртом, но даже так я ощущал этот привкус на языке. Тел были сотни. Судя по всему, франков было больше, но и норманнских трупов хватало.
Я запрокинул голову, глубоко вдохнул и тяжело выдохнул. Ноги у меня ныли, но я всё равно начал подниматься по крутому склону обратно к лагерю. Наверху меня встретили дозорные, следившие за франками. Когда я вошёл в круг света от их факелов, люди уставились на меня с изумлёнными лицами. Они ничего мне не сказали, а я ничего не сказал им и просто вошёл в лагерь.
Воздух был наполнен криками раненых. Некоторые лежали прямо на земле, а их раны были перевязаны кусками ткани, уже насквозь пропитавшимися кровью. Я уже собирался отвернуться и поискать ближайшую постель, но вместо этого мои ноги сами понесли меня к раненым. Лишь тогда я заметил, что всё ещё сжимаю в руках кинжалы-саксы. Оба кинжала настолько покрылись засохшей кровью, что мне пришлось буквально отдирать рукояти от своих ладоней.
Я увидел, как рабыня взяла нож, собираясь вырезать стрелу, торчавшую из плеча воина.
— Сначала прокипяти, — сказал я, и усталость в моём голосе была почти осязаемой.
Женщина обернулась, и у неё отвисла челюсть, стоило ей меня увидеть – то ли она узнала меня, то ли причиной стала кровь, которой я был залит с головы до ног и которой, возможно, хватило бы на сотню убитых.
— Я... что? — переспросила она, пока я схватил горшок и нашёл бурдюк с водой, после чего направился к огню, на котором раскаляли ножи для прижигания ран.
— Сначала прокипяти нож. Так меньше шансов, что потом начнётся болезнь, — объяснил я, поставив горшок на огонь и дожидаясь, пока вода нагреется. Я огляделся и увидел десятки людей. Некоторые уже были мертвецами, которые просто ещё не успели умереть – «Первая помощь» позволяла мне понимать, насколько тяжела рана и как её лечить, но некоторым я уже ничем не мог помочь. Однако многим всё же мог.
Лечение считалось женской работой. Максимум, чего можно было ожидать от другого мужчины, – чтобы он отрубил тебе конечность или прижёг рану. Наверное, я был единственным мужчиной, бегавшим между ранеными: все остальные, кто ими занимался, были либо рабынями, либо повитухами. На такую работу смотрели косо. Почему именно – я не знал. Просто так было принято. Но даже если это предубеждение и имело под собой какую-то причину, мне оказалось совершенно всё равно, и я начал мыть свои руки, прежде чем снова испачкать их кровью.
Стрела в бедре могла оказаться обманчиво смертельной раной. Я знал, что там проходят артерии, и если одну из них перерезать, человек может умереть за минуту. Одну такую задели, когда повитуха протолкнула стрелу насквозь вместо того, чтобы вырезать. Поэтому теперь я завязывал узел вокруг артерии кричащего мужчины, чтобы замедлить кровотечение и спасти ему жизнь и ногу. Приняв раскалённый докрасна нож, я прижёг рану с задней стороны бедра, останавливая кровь.
Затем я зажал пальцами повреждённую артерию, из которой кровь уже не била струёй, и прижёг её тоже. Развязав нить, которой перетянул артерию, я увидел, что прижжённое место сразу не раскрылось, и мог лишь надеяться, что этого хватит. Отбросив пропитанную кровью нить, я сжал края раны, плеснул на неё медовухой, отчего мужчина снова закричал, а затем прижёг и саму рану.
Запах горелой плоти становился до неприятного привычным, отметил я, передавая нож трэллке, которая тут же опустила его в горшок с кипящей водой. Воин потерял сознание, но был жив. А я пошёл дальше.
Ран хватало. У одного стрела выбила глаз – я наложил на него повязку, густо пропитанную медовухой. Другому отрубило кисть, и обрубок мне пришлось прижечь, чтобы остановить кровь. Ещё одному располосовало живот – я раскрыл рану, прижёг кровоточащие места, затем зашил её и густо обработал швы медовухой.
Объяснить большинство своих действий я не умел. Люди, похоже, списывали это на мою усталость, но дело было в том, что я просто не мог облечь эти знания в слова. Я не знал, почему на раны накладывают медовуху, – лишь знал, что так нужно делать, потому, что эти знания дали мне боги, и потому, что так поступала Морриган. Я не знал, почему кипячение инструментов уменьшает вероятность болезни, лишь знал, что оно уменьшает. То же самое касалось и постоянного мытья моих рук.
Но спустя несколько часов у меня всё же появилось ощущение, что несколько жизней я сегодня спас. Я направился к палатке своей семьи, пошатываясь, вошёл внутрь, всё ещё покрытый засохшей кровью, но сил переживать об этом у меня уже не осталось. Правда, Отто едва не помер от страха, когда я откинул полог. Внутри уже были отец и Хави, причём последний спал как убитый.
Отец посмотрел на меня и тихо рассмеялся:
— Хороший был день, — сказал он, пока я, пошатываясь, добирался до своей постели. — Вся армия говорит о Зигфриде Поцелованном Волком.
Это было хорошо. Я так отвлёкся, что даже не помнил, получил ли награду за задание.
— Мы победили? — спросил я, вызвав у отца тёплый смешок, пока Отто забивался в угол, стараясь стать как можно незаметнее. Вопрос был совершенно серьёзным. Я понятия не имел, победили мы или нет. То, что мы отступили обратно на холм, ничего не проясняло.
— Хороший был день, — повторил отец. — Точных чисел не знаю, но франкам сегодня крепко досталось. Их строй развалился довольно рано, а конницей воспользоваться они так и не смогли. Значит, она у них ещё цела, зато их пехоте пришлось туго – во многом благодаря тебе. Ты разрубил их армию надвое. Одну половину в итоге чуть не окружили, — сказал отец, и я посмотрел на него, прежде чем рухнуть лицом в постель.
Я обдумал услышанное. Звучало неплохо.
— А ты откуда всё это знаешь? — спросил я, потому что сам не понимал ровным счётом ничего. Я даже не заметил, что мы почти окружили половину их армии.
Отец усмехнулся:
— С опытом такое замечать проще. Особенно когда сам врагу не по грудь, — добавил он, и, пожалуй, тут был прав. — Когда сражаешься в строю, видишь, куда идёт течение боя. Но подозреваю, ты этим особо заниматься не будешь. Сделай завтра то же, что сегодня, и мы должны пережить эту битву. Может, у нас даже останется достаточно людей, чтобы осуществить безумный план ярла Хоррика, — сказал он, устраиваясь на своей лежанке. — Отдохни, сын. Тебе понадобятся силы. Завтра снова будет очень долгий день.
С этими словами он повернулся ко мне спиной и приготовился спать. Я перевёл взгляд на Отто, а данное франкскому королю обещание тяжёлым грузом легло на мои мысли. Я был настолько поглощён местью, а Отто всё это время старался не попадаться мне на глаза, опасаясь, что я сорву на нём свою ярость, что обещание просто вылетело у меня из головы.
Но сон уже стремительно накатывал, и я всё же заговорил:
— Ты свободен, — произнёс я, и по лицу Отто промелькнуло потрясение. — Можешь уйти к франкской армии, если хочешь. Но я поклялся королю франков, что освобожу тебя. И я тебя освободил.
Отто добрую минуту то открывал, то закрывал рот:
— Что... я... и что мне теперь делать со своей свободой? — наконец спросил он.
Кажется, он собирался начать длинную тираду о том, что я решил освободить его именно сейчас, поэтому я перебил:
— Что хочешь, — ответил я, повернулся на бок, закрыл глаза, и всё погрузилось во тьму.
Я ковырнул корочки, покрывавшие несколько полученных мной порезов. Не стоило мне оставлять их без ухода, но я был слишком измотан, чтобы делать что-то ещё. Впрочем, вроде всё было нормально. Разве что тело у меня немного затекло, и не только из-за засохшей на мне крови. Смывать её всё равно не имело смысла. Скоро меня снова ею зальёт.
Сигнал строиться прозвучал рано утром. Я проснулся и увидел, что Отто свернулся на своём обычном месте, крепко прижимая во сне к себе деревянный крест. Отец и Хави тоже поднялись, мы поели варёного мяса с хлебом, набираясь сил, а затем снова заняли свои места в строю.
Поднявшись на один из помостов, я заметил, что лучников на них стало гораздо меньше. Рядом со мной лежало несколько колчанов со стрелами, среди которых были и франкские – те самые, которыми они стреляли в нас вчера. К счастью, у всех были свежие щиты: кузнецы либо заменили разбитые доски, либо достали те, что оставались в запасе.
Передо мной раскинулась франкская армия, собиравшаяся у подножия холма. При дневном свете зрелище оказалось куда более жутким. Там, где павшие навалились друг на друга, лежали груды тел, и я почти мог проследить линию, по которой вчера шёл бой. Навстречу нам поднималась вонь начинающегося разложения. Но куда больше меня занимала сама армия врага.
«Быстрый счёт» позволил почти мгновенно определить их численность. Вчера у них было две тысячи пятьсот человек, а сегодня я насчитал лишь тысячу семьсот. Значит, около восьмисот либо погибли, либо были слишком тяжело ранены, чтобы снова выйти в бой. Огромная потеря среди людей, подумал я, заметив, что строй у них почти не изменился: пехота в центре, перед ней лучники, а по флангам – всадники.
Но, оглядев собственную армию, я увидел, что и нас осталось около семисот. Значит, франки всё ещё превосходили нас почти вдвое.
Я наложил первую стрелу этой битвы и прицелился. Ярл Хоррик находился в тылу армии, его плечо было перевязано, а лицо его оставалось бледным. Я посмотрел на него, получил короткий кивок и отпустил тетиву. Едва первая стрела сорвалась с лука, как я уже накладывал следующую. Первая попала точно в цель, свалив лучника, а стоявший рядом человек успел лишь повернуть голову, прежде чем вторая стрела вошла ему в шею.
Битва началась снова. Я не обращал внимания на боль в спине и руках, выпуская стрелу за стрелой за стрелой и стараясь успеть принести как можно больше пользы, прежде чем всё снова превратится в рукопашную. Лучники падали один за другим, и на этот раз я заметил, что в ответ в небо поднимается гораздо меньше стрел. Несмотря на то, как всё ощущалось в первый день, я один убил десятки лучников, а может, и целую сотню. Другие наши стрелки тоже многих сняли. Число вражеских лучников сократилось вдвое. И с каждой моей стрелой их становилось ещё меньше.
Через несколько минут первый колчан опустел. Внутренняя сторона моего предплечья кровоточила там, где по ней раз за разом била тетива, но я не обращал внимания. Схватив следующий колчан, я сразу начал опустошать и его.
Лучники, похоже, поняли, что их одного за другим выбивают. Они принялись стрелять настолько быстро, насколько могли, пытаясь попасть в меня, но стреляли они слишком плохо. По крайней мере, сначала. Потом стало казаться, что они целятся уже конкретно в меня, потому что уклоняться от стрел мне приходилось всё чаще. Это немного меня замедлило, но второй колчан я всё равно опустошил. А к тому времени, когда закончились стрелы в третьем, от франкских лучников осталось лишь около трети прежнего числа.
С последним колчаном я сократил и это число вдвое.
Перестрелка заметно повлияла на обе армии. Наши громко ликовали, и хотя разобрать было трудно, они, кажется, скандировали моё имя – Зигфрид Поцелованный Волком. Люди кричали от радости, когда вражеские лучники почти исчезли и бесконечный дождь стрел наконец прекратился. А во франкской армии, напротив, нарастала тревога: они видели, как их стрелки один за другим падают будто бы от рук единственного лучника. Праща мне всё ещё нравилась больше, но, глядя на мёртвых, я уже не мог отрицать, что в луке есть своя сила.
Когда от вражеских лучников осталось совсем немного, я увидел, как они отходят в тыл армии в поисках безопасности, оставляя нам превосходство на расстоянии. Раб принёс мне ещё два колчана, и я с радостью принял их, переключившись на франкскую конницу. Отец явно считал её очень опасной, хотя я всё ещё не до конца понимал, чем именно люди на лошадях могут быть страшны стене из людей.
Но реакция всадников на мои выстрелы, как я быстро увидел, сильно отличалась от реакции лучников. Едва первый всадник мёртвым свалился с коня, конница тут же отступила и стала рассредоточиваться. Одновременно с этим их пехота начала двигаться вперёд. Мои глаза расширились, когда я понял: они действительно собираются идти в атаку вверх по холму.
Люди вокруг закричали от восторга, когда я перевёл стрельбу на пехоту, а наша армия тем временем пустила в ход ловушки, которыми мы собирались воспользоваться ещё вчера. Деревья срубили, очистили от веток и подняли наверх. Теперь люди вытолкнули брёвна к переднему краю строя и отправили их катиться вниз по склону навстречу франкам. Брёвна набирали скорость, а затем с грохотом врезались во вражеские ряды. Некоторые франки успевали перепрыгнуть через них, но тогда удар доставался стоявшему позади. Одно бревно на чём-то подскочило и в итоге с силой упало франкам прямо на головы.
Их строй нарушился. Будь у нас больше лучников, мы могли бы воспользоваться этим куда лучше. Вместо этого наши воины передней линии взялись за дротики и начали метать их. Когда оба моих новых колчана опустели, я сразу спрыгнул с помоста и направился к переднему краю армии. По мере моего приближения люди расступались, а те, кто мог дотянуться, протягивали руки и касались меня. Они проводили ладонями по моим волосам, покрытым коркой крови, по плечам, спине, лицу и груди. Я не обращал на это внимания, целиком сосредоточившись на битве.
Так продолжалось, пока я не добрался до самого переднего ряда и стена щитов не разошлась, позволяя мне встать впереди. Один из воинов протянул мне дротик, который я сразу принял. Франки выкрикивали боевой клич, поднимаясь по склону и переступая через тех, кого сбили брёвна. Я отвёл руку назад и метнул дротик в приближающуюся массу людей, настолько плотную, что промахнуться было практически невозможно. Мой дротик был лишь одним из многих, полетевших навстречу наступающим франкам, чьи ряды редели под градом метательного оружия. Мой попал человеку прямо в грудь и отбросил его назад.
Едва я его бросил, как в моей руке оказался следующий, и я тут же метнул и его. Я видел, как десятки франков падают под нашими дротиками и последними катящимися брёвнами. К тому моменту, когда я потянулся к поясу и нащупал два новых бородовидных топора, я уже различал белки глаз франков. Крепко сжав рукояти, я взревел, когда франки приблизились.
А затем мы сошлись в оглушительном столкновении. И снова я оказался в самой гуще рукопашной, став передним краем нашего строя. Только на этот раз я встал как скала, о которую поток врагов был вынужден разбиваться. Мои топоры мелькали, врубаясь в доспехи и мягкую плоть, пока я не отступал ни на шаг, а франки врезались в нашу стену щитов. Очень скоро меня со всех сторон окружили мёртвые, и тела подталкивали вперёд новые франки, пытавшиеся прорваться через нас.
Когда другого места не осталось, я встал прямо на трупы. Дополнительная высота позволила мне оказаться с франками на одном уровне, пока я сражался и убивал их, нанося удар за ударом за ударом, и каждый мой удар приносил врагу смерть. В стороны летели руки, головы, а следом тела падали мне под ноги, и груда подо мной становилась всё выше. Всего через минуту я уже смотрел франкам не прямо в глаза, а сверху вниз.
На мгновение передо мной открылось море тел, которым была франкская армия. Я увидел, как они пытаются перебраться через заграждение, но воины на том фланге без особого труда сталкивают их обратно. Я увидел ряды людей глубиной в двадцать тел – все они пытались навалиться на нас массой, смять нашу позицию и обратить в бегство.
Всё превратилось в кровавый хаос. Я снова оказался залит кровью с головы до ног, она пропитывала землю и превращала грязь в багровую жижу. Но на этот раз я куда лучше понимал, как идут дела, и видел, что стена щитов держится. Часами я убивал людей каждым взмахом своих топоров. Само убийство больше совершенно меня не тревожило – они были врагами, и я убивал их потому, что они были врагами. Всё было настолько просто.
Солнце палило сверху, а плотная масса тел создавала вокруг невыносимую жару. Пот стекал по моему телу, смешиваясь с кровью, а во рту у меня пересохло настолько, что терпеть становилось трудно. Остальные могли смениться, когда силы начинали покидать их, но не я. Я не был настолько самонадеян, чтобы думать, будто способен в одиночку выиграть битву, но с каждым своим ударом чувствовал, что действительно что-то меняю.
Поэтому я сражался. И сражался. И сражался, и сражался часами.
А затем это произошло. Стоя на растущей стене из мёртвых, я увидел, как тыл франкской армии начинает редеть: их люди разворачивались и бежали. Командир армии, один из тех людей, которых я видел вчера, пытался вернуть их в строй, но когда я метнул топор и попал его коню прямо в голову, эта попытка резко оборвалась.
Я почувствовал, как франки ломаются. Чем больше людей обращалось в бегство, тем сильнее остальные хотели последовать их примеру. Битва длилась много часов, но всего за несколько минут вся франкская армия словно растворилась – люди побежали с поля боя. Некоторые из наших бросились в погоню, но большинство просто запрокинули головы и закричали от победы. Франки отступали в полном раздрае, причём многие даже не возвращались к своему лагерю, а просто бежали прочь.
Я глубоко вдохнул и откинул назад мокрые волосы. Всё моё тело болело, и я смертельно устал. Но сильнее всего мне хотелось пить. Однако сначала оставалось ещё одно дело.
Я направился к человеку, которого сбил с коня. Я боялся, что его затоптали или он сумел уйти, но вместо этого обнаружил его живым, придавленным трупом собственной лошади. Одна его нога оказалась под ней, и, судя по выражению его лица, была сломана. Увидев меня, мужчина оскалился и выставил кинжал, не позволяя приблизиться.
— Кто ты такой? — спросил я, присев на корточки сразу за пределами его досягаемости. Я внимательно осмотрел его доспехи, одежду и самого мужчину. Волосы у него были аккуратно подстрижены, лицо чисто выбрито, одежда – очень дорогая, ничуть не хуже той, что я видел на короле Карле Великом, а доспехи у него были изготовлены столь же искусно. Торс и руки у него прикрывал чешуйчатый доспех, а под ним находилась кольчуга из самых мелких колец, какие мне когда-либо доводилось видеть. На поясе у него висел меч, но сейчас он оказался прижат под телом. Судя по рукояти, меч этот тоже был дорогим.
Мужчина явно удивился, услышав, что я говорю на его языке, но всё же собрал остатки достоинства, которые позволяла его нынешняя поза, и чётко ответил по-франкски:
— Я Агерик Родинг, а после смерти моего отца – герцог Фризийский, — произнёс он, свирепо глядя на меня, хотя по его побледневшей коже уже стекали капли пота.
Я нахмурился:
— А что такое герцог? — спросил я, заставив его тяжело сглотнуть.
Несколько мгновений он двигал челюстью, обдумывая вопрос, прежде чем наконец решил, что ответить мне:
— Очень ценный заложник, — сказал он мне.
На моём лице появилась лёгкая улыбка:
— Тогда считай себя моим заложником, герцог Фризийский.