Первым делом Тхэгю подумал, какая же она милая и славная, но всё же, ставя еду на стол, на всякий случай спросил:
— Ваш комплексный обед. А… Кстати, моя дочка, случайно, не доставила вам неудобств?
— Нет-нет, что вы. Она просто первой подошла поздороваться, а мне самой показалась такой милой. Правда, всё в порядке, не переживайте.
Тхэгю и сам так думал, но теперь окончательно убедился, что Михо, к счастью, не сделала ничего невежливого. Чтобы гостья могла спокойно поесть, он увёл дочку на кухню и уже собирался расспросить её, не сказала ли та девушка чего-нибудь странного, как Михо заговорила первой:
— Папа-а.
Видимо, ей самой не терпелось что-то рассказать.
— Это-о… Секрет. Я только папе скажу.
— Секрет? Какой, Михо?
— Вон там. Папа тоже видит, да?
Михо осторожно указала на гостью. Лучше бы Тхэгю этого не видел, но серые сгустки, облепившие её тело там и тут, проступали слишком отчётливо.
— Да, вижу. Папа тоже видит.
— Вообще-то Михо узнала, старшая сестричка сказала, что ей немножко больно.
— …Больно?
Он уже начал тревожиться, гадая, какой такой важный секрет она сообщает с такой осторожностью, но подобного всё равно не ожидал. Больно? Со стороны гостья выглядела совершенно здоровой, разве что немного подавленной.
— Она сама тебе сказала? Что у неё что-то болит? Тело?
— Угу-у… Нет, не так, не тело, а вот тут. Она сказала, вот тут болит.
Михо приложила ладонь к груди.
— В груди?
— Угу. Вот ту-ут, глубоко-глубоко в груди, сказала.
Тхэгю на мгновение задумался. Что значит, болит глубоко в груди? Верно. Михо сказала, что дело не в теле гостьи. Значит, оставалось только одно.
«У современного человека это, пожалуй, самое больное место».
Тхэгю и сам знал, у него там тоже болело не раз. С самого детства, проведённого в приюте, и до сегодняшнего дня, когда рестораны, открытые на деньги, которые он собирал из последних сил, один за другим терпели крах, у самого Тхэгю, если подумать, почти не было дней, когда в груди ничего не болело.
«Но если рассуждать здраво…»
Как бы тяжело ей ни приходилось, такая робкая гостья вряд ли стала бы сразу рассказывать подобное Михо.
— Михо. А это… Та гостья сама тебе сказала?
— Ум-м… Ну, не то чтобы гостья сказала, но сказала.
— …Что?
Шутить она точно не шутила. И, похоже, не врала. Говорят, детские слова вообще трудно понять, взрослые и дети смотрят на мир слишком по-разному, но даже с учётом этого Тхэгю никак не мог взять в толк, не гостья сказала – и всё-таки сказала именно она?
«Может, у Михо есть какая-то способность, о которой я не знаю?»
По человеческим меркам это звучало как полная бессмыслица, но Михо ведь кумихо, а для учёного мужа, который ещё в эпоху Чосон умудрился жениться на нечисти, тут нет ничего уж совсем непостижимого.
— Ум-м, ну-у, это…
— Не надо. Если трудно объяснить, можешь не объяснять. Папа тебе верит, Михо.
Он решил просто поверить ребёнку. Это ведь его дочка. Кто поверит ей, если не он?
— А, точно. Папа, и ещё одно есть.
— М-м? Что такое?
— Сестричка сказала, что она кимчи-поккымпаб[1] хочет.
— Кимчи-поккымпаб?..
— Угу! И чтобы ветчины вот сто-олько!
Михо широко развела руки, показывая огромный круг. Кимчи-поккымпаб с такой горой ветчины?
— Это ведь не просто Михо его хочет, да?
— Папа же сказал, что верит Михо! Это правда!
Стоило Тхэгю хоть немного усомниться, как Михо с самым обиженным видом надула щёки. Честно говоря, если это игра, Михо стоило отдавать в актрисы, главный приз она бы точно получила. Хотя нет, если Михо станет актрисой и возьмёт главный приз, это будет приз лисе-актрисе? Впрочем, сейчас думать нужно не об этом.
— Ладно. Я понял. Дома папа приготовит тебе кимчи-поккымпаб.
— Нет! Не Михо хочет, а сестричка!
— Хм… Ладно. Тогда завтра включим его в меню.
Тем более он как раз ещё не решил, что готовить завтра, а кимчи-поккымпаб блюдо, которое мало кому не нравится. Тхэгю по-прежнему не понимал, что происходит, но пока решил послушать Михо. Когда после всего этого он вышел из кухни, гостья как раз закончила есть и собиралась подняться. С того момента, как ей подали еду, вроде бы не прошло и десяти минут. Тхэгю испугался, что блюдо ей не понравилось, и взглянул на стол, но тарелка вычищена дочиста, даже кусочка кимчи не осталось.
— Всё, оплата прошла.
— Спасибо, было вкусно.
То ли у неё много дел, то ли ещё что, но гостья, так быстро расправившись с едой, поспешно вышла из ресторана. Серые сгустки всё ещё висели у неё за спиной, но, может, Тхэгю только показалось, их будто стало немного меньше.
«Не знаю, что всё это значит, но хорошо бы она пришла снова».
Убирая посуду после её обеда, Тхэгю думал только об одном:
«Ладно, попытка не пытка. Завтра, как сказала Михо, сделаю кимчи-поккымпаб с кучей ветчины… Постой-ка, но…»
Приготовить кимчи-поккымпаб совсем не трудно. Если смотреть только на сам процесс, он даже проще сегодняшней свинины в остром соусе, но...
— Михо, папа хочет кое-что спросить.
— Да-а! Что такое?
— Допустим, завтра я приготовлю кимчи-поккымпаб, но та гостья завтра вообще придёт?
Если еда не понравилась до восторга, редко кто приходит в один и тот же ресторан два дня подряд, а если Тхэгю специально введёт блюдо в меню, а та, ради кого всё затевалось, так и не появится, выйдет совсем нелепо, но Михо ответила так уверенно, словно все его опасения напрасны.
— Угу! Придёт!
— Почему ты так думаешь?
— Потому что папина еда вот на-а-столько вкусная!
Михо снова развела руки так широко, как только могла. И прежде чем Тхэгю успел хоть что-то обдумать, у него сам собой вырвался смех.
— Ладно. Если Михо так говорит, значит, так и будет.
— Добирайтесь осторожно, спасибо вам!
Восемь вечера. Последний гость, с удовольствием доев острую жареную свинину, вышел из ресторана. Тхэгю перевернул табличку с [OPEN] на [CLOSED] и с долгим «фу-ух» выдохнул.
— Кха-а…
Следом вырвался довольный возглас. На лице у него столько счастья, что и словами не передать.
«Значит, такие дни всё-таки бывают».
Поскольку вчера дела шли неплохо, сегодня он приготовил острой жареной свинины примерно на двадцать порций больше, чем накануне. Правда, опасаясь, что порции покажутся маленькими, он щедро накладывал гостям, так что дополнительно вышло скорее около пятнадцати порций, но так или иначе, всё мясо разошлось. За всю свою жизнь, за всё время, пока он перепробовал столько дел, Тхэгю и мечтать не смел о таком дне. «Собан» работал до девяти вечера, но сегодня раннее закрытие в восемь, потому что продукты закончились! Для человека, который держит ресторан, это самый счастливый миг.
— Ну что ж.
С трудом уняв дрожь в груди, он встал перед кассовым терминалом. Если взять сегодняшнюю выручку и примерно вычесть расходы на продукты, аренду и прочие постоянные траты…
— Т-триста двадцать тысяч вон.
Триста двадцать тысяч вон, такая сегодняшняя чистая прибыль и одновременно самая большая сумма, которую Тхэгю когда-либо зарабатывал за один день.
«Я счастлив».
Он впервые торговал без перерыва с самого утра и впервые получил такую чистую выручку. Конечно, тело ныло от усталости, он работал один, без помощника, и всё делал сам: готовил, мыл посуду, обслуживал гостей, но счастье и чувство, что день прожит не зря, такие сильные, что усталость будто разом отступила.
«Если и дальше зарабатывать так, за Михо можно не волноваться».
Честно говоря, больше всего его беспокоила именно Михо. Когда Тхэгю был один, ему нужно было заботиться только о себе, и особой тяжести он не чувствовал, но теперь у него есть Михо и о ней следовало думать прежде, чем о себе. На ребёнка, говорят, уходит прорва денег. Даже пока она ходит в детский сад, набегают десятки миллионов. Конечно, это всего один день, но завтра Тхэгю тоже собирался сделать всё, что в его силах, и потому верил в себя.
— Папа-а, ты в порядке?
— А? Конечно. Папа в порядке.
Пока он пытался унять дрожь в руках и в груди, к нему подошла Михо, сонно потирая глаза. Он уложил её на диван, но она уже проснулась.
— Тогда почему ты плачешь?
— Плачу?.. …А.
Только услышав слова Михо, он понял, что по щеке у него и правда скатилась слеза. С внезапной нежностью он поднял Михо на руки, поцеловал её в щёку и посмотрел ей в глаза.
— Взрослые иногда плачут, когда им очень-очень хорошо. Папа плачет не потому, что ему грустно.
— Ум-м? Но если хорошо, почему плачут?
— Вот и я думаю. Просто так получается.
Он очень хотел как-нибудь объяснить, но это оказалось нелегко. Пока Тхэгю подбирал слова, Михо сказала: если папе не грустно, значит, всё хорошо. И правда. Хорошее пусть остаётся хорошим. С этой мыслью он взял себя в руки и продолжил закрывать ресторан. День выдался особенный, и просто идти домой не хотелось. Может, купить курицу? Курица с пивом… Кха-а. Он почти закончил закрытие и как раз собирался надеть на Михо верхнюю одежду.
Дверь ресторана вдруг открылась. Тхэгю резко повернул голову.
— Ах, простите. Мы сегодня уже закрылись. Приходите завтра…
Он уже собирался с широкой улыбкой вежливо проводить запоздалого посетителя, но лицо у него застыло, как и у Михо. В такой поздний час, когда уже близилась ночь, в закрытый «Собан» вошёл опрятный мужчина. На голове чёрная фетровая шляпа, на плечах такой же угольно-чёрный длинный плащ. Даже туфли, словно подобранные к одежде, чёрные. Зато на фоне сплошной черноты кожа мужчины казалась ослепительно белой. Острые, волчьи глаза, чёткая линия подбородка. Из тех людей, на кого взглянешь и невольно подумаешь: «Вот красавец», но от его красивого лица веяло зловещей, тяжёлой силой. Тхэгю понял это инстинктивно.
«С ним будет непросто».
Этот мужчина слишком опасен.
[1] Кимчи-поккымпаб – жареный рис с кимчи, популярное корейское домашнее блюдо, которое часто готовят с ветчиной, яйцом или другими добавками.