Я доедал последний кусок хлеба с маслом.
Хлеб был ещё тёплый, масло таяло на корочке и стекало по пальцам, и я, честно говоря, растягивал этот кусок. Не потому, что не хотел есть хотел, просто каша с мясом уже лежала во мне тяжёлым, приятным камнем, и я знал, что после такого обеда встать с места будет подвигом. Я сидел, смотрел в окно, где за стеклом уже посерело, и жевал медленно, как жуёт человек, у которого впервые за долгое время нет ни одной срочной причины бежать.
Хорошее чувство. Странное, но хорошее.
Надо же. Я сижу. В комнате. Со стенами. Ем хлеб с маслом, и мне никуда не надо. Ни на охоту. Ни к ручью. Ни искать, чем укрыться на ночь. Просто сижу. Не знаю, привыкну ли я когда-нибудь к этому. Наверное, нет. Наверное, буду до конца жизни ждать, что дверь откроется и кто-нибудь скажет: «Хватит, мальчик, возвращайся в лес.
И тут дверь и правда открылась.
Резко и быстро так, что створка стукнула о стену и мелко задрожала. И так же быстро в комнату влетела Петра.
Я поперхнулся. Резко, по-настоящему хлеб встал поперёк горла, и я согнулся пополам, закашлявшись так, что из глаз брызнули слёзы.
Петра замерла.
— Простите! — её голос взвился. — Простите, я забыла про манеры!
Она тут же подскочила ко мне, чуть не споткнувшись о стул, и принялась стучать мне по спине быстро, неловко, ладонью, вложив в каждый удар всё своё паническое «ой-ой-ой».
Наконец я откашлялся. Горло саднило, глаза слезились, но дышать стало можно.
— Нет, ничего, — просипел я, вытирая лицо рукавом. — Просто не ожидал, что ты так резко войдёшь.
Петра тут же отступила на шаг и снова начала извиняться кланяясь, судорожно, торопливо, так, что наколка на голове чуть не съехала.
— Это вы меня простите! Это я виновата! Я должна была постучать, должна была предупредить, я просто…
— Всё, всё, — я замахал рукой. — Правда, ничего. Садись уже.
Она выпрямилась, поправила наколку и наконец села на кровать, напротив меня, чуть боком, сложив руки на коленях. Белый передник лег ровными складками. Дышала она ещё быстрыми вдохами, будто бежала через весь двор.
Я откинулся на спинку стула и посмотрел на неё.
«Она забежала как ураган. Стукнула дверью, напугала меня до полусмерти, надавала по спине и теперь сидит и краснеет. Забавная. Совсем не такая, как я думал о слугах этого замка. Я представлял их всех каменными, молчаливыми, с опущенными глазами. А она вон какая.»
— Так куда ты ходила?
Петра очнулась от своего смущения, будто вспомнила, что вообще-то пришла по делу.
— Точно! Я принесла мази.
Я поднял брови.
— Зачем?
Петра чуть надулась обиженно, по-детски, и посмотрела на меня так, будто я сказал абсолютную глупость.
— Как это зачем? Чтобы руки ваши обработать.
Я замер. И тут до меня дошло.
— А… точно. — Я опустил глаза, чувствуя, как загорелись уши. — Просто не ожидал.
«Идиот. Полный идиот. Она бежала сюда с мазью, а я спрашиваю «зачем». Я действительно настолько к этому не привык. Настолько, что даже не понимаю элементарного.»
Петра приподнялась, пересела на кровать поудобнее, устроилась и начала вытаскивать из карманов передника своё добро. Сначала маленький глиняный горшочек с крышкой, залитой воском. Потом аккуратно свёрнутый рулон чистых льняных бинтов. Потом ещё один, поменьше. Всё это она разложила рядом с собой на кровати, как инструменты лекаря.
— Давайте руки, — сказала она.
Я протянул их вперёд. Без раздумий, без запинки просто протянул, как ребёнок, которому сказали «дай руку».
— Ага.
Она взяла мою левую ладонь.
Тепло. У неё были очень тёплые пальцы. Тёплые и мягкие не то что мои, жёсткие, потрескавшиеся, покрытые бугристой коркой мозолей. И от этого контраста я вдруг перестал дышать на секунду. Просто потому что не хотел, чтобы она почувствовала, как я дрожу.
Она сняла восковую печать с горшочка, откинула крышку и по комнате поплыл густой, пряный, чуть травяной запах. Пахло летом. Пахло чем-то из детства, которое я почти не помнил.
— Это мазь из целебных листьев, — сказала Петра, зачерпывая её двумя пальцами. Мазь была густая, тёмно-зелёная, похожая на размолотую траву. — Она поможет быстрее заживить и укрепить кожу рук.
Она начала втирать.
Первые секунды было больно. Мазь попала в лопнувшие мозоли и защипала так, что я стиснул зубы. Но затем жжение начало расходиться, растекаться, превращаться в прохладу, и прохлада пошла глубже в самые кости.
Я смотрел, как её пальцы двигаются по моей ладони. Круговыми движениями вверх-вниз, вдоль линий, потом по кругу на буграх мозолей и на костяшках. Медленно, старательно, будто она делала что-то очень важное. И при этом каждые несколько секунд она поднимала на меня глаза проверить, не больно ли мне.
Меня как будто заморозили.
«Боже. Я не помню, когда меня в последний раз вот так держали за руку. Просто держали. Без цели. Без причины. В прошлой жизни никогда. Наверное, ни разу в жизни. Не помню. Может, в детстве, до того как я всё испортил. Может, вообще никогда. А эта девушка пришла через полдвора с горшочком и просто взяла мою руку.»
Дышать стало тяжело. Не от боли от чего-то другого. Я смотрел в сторону, в стену, чтобы Петра не заметила, что у меня лицо опять начинает глупо краснеть. И молчал. Молчал, потому что если бы я открыл рот, я бы сказал какую-нибудь глупость. Например, «спасибо, что не боишься меня». И это было бы неловко.
Петра закончила с левой. Взяла бинт и принялась перебинтовывать аккуратно, виток к витку, ровно. Она наматывала его от костяшек вниз, к запястью, и при этом слегка разглаживала каждую складку пальцем, чтобы не было жжения.
— Ну вот, — сказала она, закрепив конец маленьким узлом. — Теперь другую.
Она выпустила мою руку, и в этом месте вдруг стало прохладно и пусто.
«Не убирай. Пожалуйста, не убирай так быстро.»
Я протянул правую.
И тут она снова замерла.
Правая ладонь была хуже. Гораздо хуже на ней была свежая рана, глубоко лопнувшая, и вокруг всё красно-бурое, воспалённое.
Я видел, как Петра втянула воздух.
— Это больно? — тихо спросила она.
— Нет, — соврал я.
— Врёте.
— Вру, — согласился я.
Она не засмеялась. Просто опустила глаза и начала втирать мазь в этот раз осторожнее, медленнее, тонкими слоями, обходя рану по краю и заходя на неё кончиками пальцев. Я слышал, как она дышит. Ровно, сосредоточенно.
Круг за кругом. Виток за витком.
«Почему им всем так не всё равно? Сначала Атанасия с корзинкой. Теперь Петра с мазью. Я же ничего не сделал для них. Совсем ничего. Я даже нормально разговаривать не умею. Почему они такие? Что я такого сделал, чтобы заслужить это?»
И тут где-то в глубине, тихо, шевельнулась другая мысль. Та, от которой стало нехорошо.
«А что, если это ненадолго? Что, если они просто… присматриваются ко мне? Принцесса ей любопытно, я для неё диковинка из леса. А Петра ей поручили. Может, Жан велел. Может, это не доброта, а служба. И когда всё выяснится, когда я надоем, когда станет ясно, что из меня ничего не выйдет, они все отвернутся. И тогда мне будет больнее, чем если бы вообще никого не было.»
Я сжал челюсть.
«Заткнись. Заткнись, Эбису. Она сидит тут и обрабатывает тебе руки. Она не обязана. Жан не давал ей таких поручений, я бы знал. Она пришла сама. Сама. Не отравляй это себе. Хотя бы это не отравляй.»
Я заставил себя разжать пальцы и снова посмотреть на её руки.
— Готово, — Петра отпустила мою руку и аккуратно завязала второй бинт. — Я оставлю мазь у вас. Думаю, она ещё пригодится.
Она встала и начала собирать свои вещи крышку на горшочек, оставшийся бинт аккуратно свернула и положила сверху.
Я посмотрел на свои руки. Белые бинты, ровные, чистые, тёплые от мази. Впервые за всё это время я посмотрел на них без отвращения.
— Спасибо, — сказал я. И тут же добавил, потому что не мог не добавить — Чем я могу тебя отблагодарить?
Петра сложила руки на груди. И посмотрела на меня серьёзно, прямо, без всякого смущения, которое было до этого.
— Ничего мне не надо.
— Но всё же, — настаивал я.
Петра перебила меня не грубо, но твёрдо.
— Эбису. Доброта это бесплатно. Просто примите её.
Я замолчал.
«Доброта это бесплатно. Просто примите её. Я понимаю каждое слово. Но не понимаю, как они складываются вместе. Всю жизнь всё было наоборот. Доброта была за что-то. За оценки. За хорошее поведение. За то, что не позоришь семью. За то, что сидишь тихо. А просто так не бывает. Не бывает же? Или… бывает?»
Я улыбнулся. Неловко, криво, но по-настоящему.
— Хорошо. Спасибо.
Петра тоже улыбнулась мягко, легко, так, что лицо сразу стало домашним.
— Вот и хорошо.
Она уже повернулась к двери, уже взялась за ручку и я понял, что не хочу, чтобы она уходила так быстро. Не потому, что мне было одиноко. А потому, что в голове у меня с самого дня в замке лежал вопрос, который я всё не решался задать. Теперь решился.
— Можно задать один вопрос, Петра?
Петра развернулась.
— Конечно. Какой?
Я помедлил секунду. Внутри что-то сжалось а вдруг это бестактно? А вдруг она обидится? Но я всё равно спросил. Потому что должен был знать.
— Раз я ученик Жана, а он тут очень почитаемый… не расскажешь о нём что знаешь?
Петра задумалась. Она отпустила ручку двери, прислонилась к косяку тонкая, собранная, в тёмно-синем платье, и чуть склонила голову, собирая слова.
— Хорошо. Но я не так много знаю. — Она вздохнула. — Жан Хауст. Родом из обычной семьи. Не знатная, не дворянская самые обычные люди, ремесленники. Уже в пятнадцать лет он поехал на войну. И там сильно отличился. Его заметил тогдашний главнокомандующий. Вскоре, в семнадцать, Жан стал его правой рукой.
Я стоял и слушал. Не перебивал.
— Отличался он боями один на один, — продолжала Петра, и в её голосе появилась особенная интонация. Та, с которой говорят о чуде. — Ему не было равных. Хотя он очень слаб в магии. Совсем слаб я даже не знаю, владеет ли он ей толком. Но при этом мог одолеть любого в бою один на один. В двадцать лет его хотели повысить дать звание, генерала, всё. Но он отказался.
— Почему? — вырвалось у меня.
— Не знаю. — Петра пожала плечами. — Говорят, тогда его и приставили к новой принцессе. И уже два года он охраняет её. А народ его назвал Клинок Надежды. Понимаете? Потому что он пример. Многие ему подражают. Даже если ты из простолюдинов ты можешь добиться высот, каких только захочешь. Вот что я знаю о нём.
Я слушал это, и у меня горели глаза.
«Клинок Надежды. Он слаб в магии. В магии, о которой я мечтал и которой, может быть, никогда не смогу обучиться. А он не стал ждать магии. Он взял меч и стал тем, кем стал. И отказался от повышения. От командования. От власти. Два года охраняет одну девушку. Он не гнался за титулами. Он просто был сильным.»
И тут я подумал о другом. О том, что раньше не приходило в голову.
«А я ведь думал, что он какой-нибудь герцог. Что он родился с мечом в руке, в золотой колыбели. А он из ремесленников. Из таких же, как я. У него не было ни предрасположенности, ни денег, ни имени. У него вообще ничего не было. И он стал Клинком Надежды. Значит… значит, и я смогу. Не так, как он. Не так высоко. Но смогу.»
— Получается, он тот самый герой, который дал надежду обычным людям? — сказал я вслух.
Петра посмеялась, видя моё лицо. Видимо, оно было совсем уж красноречивым.
— Да, можно сказать и так. Поэтому его все уважают. — Она чуть наклонилась ко мне и понизила голос, будто доверяя секрет. — И если он взял тебя в ученики значит, что-то он в тебе увидел. Он отказывал многим знатным семьям тренировать их детей.
А потом она подмигнула мне.
— Ну, всё. Мне пора. Если что подходи, не стесняйся.
От этого жеста я аж засмущался. Подмигивание, лёгкое, дружеское, простое и я не знал, куда девать глаза.
— Спокойной ночи, Петра.
— Спокойной ночи, Эбису.
Дверь закрылась мягко. Шаги стихли.
Я постоял ещё немного, потом погасил фонарь и лёг на кровать.
Сон не шёл.
Я лежал в темноте, смотрел в потолок и думал только об одном.
«Жан Хауст. Клинок Надежды. Пятнадцать лет война. Семнадцать правая рука главнокомандующего. Двадцать отказ от повышения. Два года охраняет принцессу. И этот человек что-то разглядел во мне. Во мне! В мальчике из леса, который месяц назад впервые взял в руки деревяшку. Что он мог там разглядеть? Что?»
Я поднял руку и посмотрел на белый бинт. Пахло травами.
«Она сказала, что он отказал знатным семьям. Их детям. С их предрасположенностью. С их гримуарами. С их золотом. А меня взял. Что во мне может быть такого, чего нет у них?»
Ответа не было. Только где-то глубоко, медленно, начинало расти другое чувство не страх, не радость, а что-то твёрдое и упрямое. Как камень, из которого высекают искру.
«Ну ничего. Я не знаю что. Но я выясню. Я докажу, что он не ошибся. Даже если у меня нет предрасположенности к магии. Даже если я слабый. Даже если я ничего не знаю об этом мире. Он дал мне шанс и я его не выброшу. Я не буду тем, кто бросает на середине.»
Я перевернулся на бок. Бинты на руках приятно грели.
«И Петра. Ей я тоже не хочу врать. Она сказала доброта бесплатна. Значит, я просто приму. И однажды верну.»
За окном догорал последний свет. Где-то в замке прозвенел колокол девять ударов.
Я закрыл глаза.
И в этот раз сон пришёл.