Я так и провалялся до вечера.
Даже не заметил, как пролетело время. Свет за окном сначала был белым, потом серым, потом стал оранжевым, потом погас совсем, и в комнате осталась только тонкая полоса от луны, лежащая на полу поперёк половиц.
Я лежал на спине. Потом на боку. Потом снова на спине. Поворачивался, смотрел в стену, считал трещины в штукатурке, потом сбивался и начинал считать заново.
Я не жил. Я просто лежал.
Тело болело. Но не от раны.
Рана была ерунда. Неглубокая царапина через всю грудь за день она уже подсохла и стянулась коркой, и о ней напоминал только глухой зуд да редкие резкие уколы при резком движении. Настоящая боль была не там.
Настоящая боль была в голове, и она не проходила.
Зачем?
Зачем я это делал? Три года.
Тысячи ударов. Восходы по ледяному песку, когда пальцы не гнутся и рукоять скользит. Кровь на костяшках. Мозоли, которые лопались и нарастали заново. Растяжения, которые я лечил сам, потому что не хотел никого просить. Бессонницы, когда в голове крутились формулы и пропорции, и я лежал до утра, ворочаясь.
Ради чего?
Чтобы он за один шаг обрушил всё, что я построил.
Я так долго, так упрямо убеждал себя, что прогресс есть. Что если я буду работать сильнее всех ну ладно, пусть не догоню, но хотя бы приближусь. Что моя предрасположенность ко всем стихиям что-то значит. Что это не случайная генетическая лотерея, а настоящий шанс, настоящий дар, который мне дали не просто так.
Ничего это не значит.
Он держал меч одной рукой. Он не запыхался. Он подошёл ко мне в конце так, как подходят к деревянному манекену. Он стряхнул мою кровь с лезвия и убрал меч в ножны без удовольствия, без гордости, как убирают инструмент.
Зачем я вообще старался?
Зачем я каждое утро встаю?
Зачем я вообще здесь?
В дверь постучали.
Я не пошевелился.
Кого принесло в такое время?
Петра, наверное. Пришла проверить, не помер ли я. Или принесла еду, которую я всё равно не стану есть.
Не хочу никого видеть.
Притворюсь, что меня нет. Я тут просто стена. Я тут просто тень на кровати.
Стук повторился. Раз. Другой. Третий.
На четвёртый дверь открылась.
Проклятье.
Я совсем забыл запереть. Погряз в мыслях и даже про дверь забыл. Молодец, Эбису. Идеальный день. Просто образцовый.
В проёме стоял силуэт тонкий, прямой, подсвеченный коридорной лампой со спины так, что лица было не разобрать, только контур: узкие плечи, длинные волосы, лёгкое платье. Я бросил на него один короткий взгляд и тут же узнал.
Это была Атанасия.
И я не знаю почему, но от этого внутри что-то дёрнулось неловко. Как будто меня застали за чем-то постыдным.
— Эбису, — прозвучал её голос. — Я стучу, стучу, а ты валяешься. Специально, да?
Нет. Не специально.
Просто не хочу, чтобы кто-то видел меня таким. Никто не должен меня таким видеть. Особенно ты.
Но не скажу же я ей это. Скажешь получится ещё хуже.
Я повернулся на бок, к стене, чтобы не смотреть на неё.
— Прости, — глухо сказал я. — Просто задумался.
Она вошла. Я услышал, как за ней закрылась дверь, скрипнули половицы под её шагами. Лёгкие, короткие шаги я знал этот шаг, я слышал его в библиотеке сотни раз между стеллажами.
— Я видела утром спарринг, — сказала Атанасия, и в голосе у неё была улыбка я её услышал, не видя лица. — Ты дрался достойно.
Достойно?
Я стиснул краешек одеяла в кулаке, так, что ткань натянулась и заскрипела.
О чём она вообще говорит?
Я не нанёс ни одного удара. Ни одного. Я рассёк ему меч но не его самого. Он закончил бой за одно движение. Я проиграл всухую не потому, что мне не хватило чуть-чуть, а потому что я вообще был не на том уровне. Я был мебелью. Пылью. Мальчишкой, который машет палкой и радуется, что не упал.
И она говорит «достойно».
Она просто добрая. Она говорит это всем. Она не понимает, что делает этим только хуже.
Шаги приблизились к кровати.
— Но я видела, что Жан тебя задел, — продолжала Атанасия. — Ты уже вылечил рану?
Какая разница? Она неглубокая. Сама заживёт за пару дней. Мне не нужна помощь ни от кого. И меньше всего от тебя.
Я не ответил.
Кровать просела под её весом она присела на край, и матрас наклонился, и я почувствовал это всем телом, как что-то вторглось в моё одиночество.
— Эй. Ну скажи хоть что-то, — сказала она тихо.
Что мне сказать?
Что я никчёмный? Что три года вылетели в мусор? Что я не хочу, чтобы ты была здесь, потому что сейчас я сам себе противен, а если ты смотришь то противен вдвойне?
Что мне помолчать, чтобы не вываливать всё это на тебя?
Молчать. Просто молчать. Молчать это единственное, что я умею.
Я молчал.
Она наклонилась. Я почувствовал движение воздуха, услышал, как зашуршала её одежда она повернула голову ко мне, заглядывая в лицо, вглядываясь в темноту. И замерла.
— Ты... — её голос изменился. Стал резче, выше. — Ты что, до сих пор не обработал её?!
Я почувствовал, как её пальцы нерешительно тронули моё плечо. Я знал, что она видит. Разошедшаяся, подсыхающая рубаха, а под ней через всю грудь алая полоса, уже тёмная, уже стянутая коркой.
— Ты с ума сошёл?! — она вскочила. — А ну встань! Немедленно! Я сейчас же вылечу тебя магией!
Она схватила меня за бок и начала трясти сильно, требовательно, без всякой нежности.
Да что она прицепилась?
Зачем вообще пришла?
Не надо. Не надо меня трогать. Не надо ничего лечить. Мне не нужна твоя жалость, мне не нужна твоя помощь, мне вообще ничего сейчас не нужно.
— Эбису, ну же! — она дёрнула меня сильнее. — Вставай! Ты слышишь меня?
И что-то во мне сорвалось.
Я резко сел и с силой отвёл её руку.
— Да что ты прицепилась ко мне?! — выпалил я, и голос вышел хриплым, злым, незнакомым мне самому. — Не умру я от такой раны! Ничего со мной не случится!
Атанасия застыла.
Её рука осталась висеть в воздухе там, где я её оттолкнул. Она смотрела на меня, и на её лице я видел не обиду даже а растерянность. Как будто она меня не узнавала. Как будто перед ней сидел кто-то другой и она не понимала, куда девался тот, кого она знала.
— Ты чего? — спросила она очень тихо.
И это короткое «ты чего» тихое, растерянное почему-то добило меня сильнее всего остального.
Ты чего... ты чего...
Да ничего! Ничего, понятно?!
Слова поднялись в горло сами, как вода в переполненном сосуде, и пошли раньше, чем я успел их остановить.
— Чего?! — я почти выкрикнул это, чувствуя, как дёргается рана на груди от резкого движения, и от этой боли злость только прибавилась. — Я проиграл! Всухую! Ты говоришь «достойно дрался», а он половину силы не использовал! Он сдерживался! Понимаешь?! С первого удара до последнего! А я не смог даже поцарапать его! Ни разу! Ни одного касания!
Атанасия медленно опустила руку и прижала её к себе как будто обожглась.
— Это не так, Эбису, — сказала она. И голос её уже не был мягким — в нём появилась ровная, твёрдая нота, которой я прежде не слышал. — Подумай. Тебе всего одиннадцать. А Жан пожалуй, сильнейший воин в Эриде. Если не во всей стране.
Я стиснул зубы так, что заскрипело в челюсти.
Сильнейший. Вот именно.
И что? Что это за утешение? Что это за оправдание? Мне оно не нужно. Мне не нужны причины, по которым я не смог. Мне нужно было смочь.
Ты понимаешь? Мне нужно было смочь. А не узнать, почему не смог.
— И что? — я смотрел в стену. — Это жалкие оправдания. Ты понимаешь, что это оправдания? Я тренировался три года. Три. Года. Вставал до рассвета каждый день. Стойку я придумал сам. Магию вывел сам. Месяцами искал пропорции для этого пламени! Я лез из кожи вон! Ради одного ради одного нормального удара!
Я выдохнул, и это получилось некрасиво, с надрывом.
— И что в итоге? Я должен теперь утешаться тем, что он сильнейший? Да, не удивительно, что я ничего не смог. Не удивительно вообще. Я слабак. Был слабаком три года назад остался им сейчас. У меня предрасположенность ко всем стихиям, ты понимаешь? Ко всем! Мне одному из всех досталось такое! И что с того?! Что я сделал с этим? Ничего! Ни-че-го! Я не смог. С таким преимуществом и не смог. Значит, я просто ничтожество. Родился ничтожеством, жил ничтожеством и сдохну...
Я не успел закончить.
Звук пощёчины прозвучал резко, как хлыст.
Голову дёрнуло в сторону. Щека вспыхнула больно, обжигающе, до слёз в глазах. Я не сразу понял, что произошло. Просто сидел и смотрел в стену, чувствуя, как горит лицо.
Атанасия стояла надо мной.
Я медленно повернул к ней голову.
И то, что поднялось во мне в эту секунду, было сильнее боли и сильнее усталости. Это была злость. Настоящая, глухая, слепая такая, от которой темнеет в глазах и в висках стучит.
— Ты что творишь? — я почти прорычал это, со свистом.
Она не отступила.
— Я видела твой бой, — сказала она, и голос её был совершенно ровным. — И я не могла оторвать взгляда. Ни на секунду.
Я открыл было рот но она не дала мне сказать.
— Ты думаешь, ты один там смотрел на себя? Ты думаешь, кроме тебя никого не было? Жан сильнейший в Эриде, и он достал при тебе свой клинок. Свой клинок, Эбису. Он его ни на чьих тренировках не обнажает потому что не с кем. А при тебе достал. Ты вообще понимаешь, что это значит?
Я сглотнул. Слова не шли.
— А слуги? — она шагнула ближе. — Все, кто проходил мимо окон, остановились. Двое на кухне бросили посуду и вышли во двор. Один конюх залез на бочку, чтобы лучше видеть. Ты что, правда думаешь, что они остановились твоих ударов ради? Они смотрели на то, как одиннадцатилетний мальчишка держится против Жана. Как он не отступает. Как он взрывает землю у него под ногами, как рубит его меч, как поднимается после каждого удара и снова идёт. Им было неважно, сколько ты ему нанёс. Им было важно, что ты вообще это сделал.
Она выдохнула, и в этом выдохе была какая-то усталость, будто она держала это в себе давно.
— И я не одна такая. Все в этом замке видели, как ты эти три года работаешь. Видели, как ты встаёшь раньше всех, как возвращаешься позже всех, как не жалуешься, как не просишь, как просто идёшь и делаешь. Ты знаешь, сколько раз я слышала на кухне: «Этот малец из железа»? Ты знаешь, что для прислуги ты давно уже не мальчишка из леса а просто самый упорный человек в этих стенах?
Я стиснул зубы ещё сильнее. Скулы свело.
Кто я?
Она о ком вообще говорит?
Это не я. Это кто-то другой. Какой-то парень, которого придумали кухарки на кухне, чтобы было о чём поговорить. Какой-то герой из их историй.
Я не такой.
Я тот, кто сегодня днём не смог встать с кровати. Тот, кто лежал и смотрел в стену, пока не стемнело. Тот, кто уже наполовину решил, что всё это не имеет смысла.
Я развалина. А не железо.
— Да что ты знаешь обо мне?! — я почти кричал. — А? Что?! Старательный? Упорный? Решительный? Ни одно из этих слов мне не подходит! Ты видишь то, что хочешь видеть! Я другой! Я не такой! Я...
— Нет.
Одно слово. Твёрдое, короткое. И я замолчал, будто на меня вылили ведро холодной воды.
Атанасия смотрела на меня прямо. Не отводя глаз. Вот так без улыбки, без той застенчивости, к которой я привык, когда она утыкалась в гримуар и щурилась на строчки. Просто смотрела, открыто, прямо, и я вдруг понял, что не помню, когда видел её такой.
— Нет, Эбису, — повторила она тихо и раздельно. — Это ты. Это ты потрясающий.
Я замер.
— И я горжусь тем, что нахожусь в твоей компании. Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Я горжусь. Тобой.
У меня что-то оборвалось внутри. Не неприятно просто оборвалось, и стало пусто.
— Единственная вещь за все эти годы, — продолжала она, — которая заставляет меня открывать гримуар каждое утро и не бросать его к вечеру, это мысль о том, что ты встаёшь ещё раньше и не бросаешь.
Что за бред она несёт?
Это не может быть правдой.
Она меня не знает. Она не знает, откуда я пришёл. Кем я был. Что у меня в голове. Она не знает, что я почти всегда боюсь. Что я одиннадцатилетний пацан, который прячется за взрослые слова и делает вид, что всё понимает. Что половину того, что я делаю, я делаю не из силы, а потому что не знаю, как остановиться.
Она и её гримуар. Принцесса в пустом замке, у которой есть всё а думает, что у меня что-то есть.
Куда ей судить, кто я.
Хочет сказать, что знает меня лучше, чем я сам?
Ложь. Всё это ложь. Она говорит это из доброты. А доброта это жалость. А жалость мне не нужна.
— Уходи, — сказал я.
Голос не получился. Совсем. Ни угрозы, ни твёрдости просто сиплый шёпот.
Атанасия замерла.
— Но твоя рана...
— Уходи, — повторил я, и в этот раз получилось резче. Я не смотрел на неё, смотрел в стену. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ничего. И не прикидывайся, будто знаешь. Мы чужие друг другу.
Тишина.
Долгая. Очень долгая.
Я слышал только её дыхание. Оно изменилось стало короче, будто она собиралась что-то сказать и не могла. Как будто воздух не выходил из груди.
Потом она встала.
Шаги. Медленные. К двери.
Я всё ещё не смотрел, но слышал их и с каждым её шагом что-то внутри сжималось всё сильнее, и я не понимал, что именно, и от этого становилось только хуже.
Возле двери она остановилась.
Я услышал, как она набрала воздух.
— Всё, что я сейчас говорила, было правдой, — сказала она.
Голос был ровный, но в самом конце чуть дрогнул на одно слово, на полслога, но я услышал. И от этого «чуть» у меня что-то оборвалось внутри.
— Я не хотела тебя обидеть. Прости, если помешала.
Дверь открылась. Дверь закрылась.
Тишина.
Я лежал и смотрел в стену. Долго. Минуту. Две. Пять. Я не знал, сколько.
Чёрт.
Чёрт!
Все такие умные! Все всё знают! Что эта девчонка вообще может обо мне знать?! Что ей до меня?! Принцесса, которая живёт в замке, где за ней присматривают стены, приходит учить меня жизни?
Что она знает про то, как это когда ты делаешь всё и всё равно не хватает?
Что она знает про то, как это когда тебе дар дали просто так, из ничего, и ты его не оправдываешь?
Что она знает...
Я перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку.
И в этом положении, в темноте, вдруг очень отчётливо вспомнил, как её глаза стали влажными.
Она не заплакала. Она держалась. Она сказала «прости, если помешала» спокойно, ровно, как принцесса. Но глаза у неё блестели, и я это видел. Я видел.
Я сделал это.
Я сказал ей «мы чужие друг другу», и смотрел, как она уходит.
Зачем?
Что мне стоило просто... промолчать? Что мне стоило просто...
Я стиснул подушку обеими руками, до боли в пальцах, и не нашёл ответа.
Внутри была только злость глупая, слепая, раскалённая. И отчего-то она теперь была направлена уже не на Жана, не на неё и не на весь мир.
На себя.