Я не спал всю ночь.
Лежал на спине, смотрел в потолочные балки, и в голове крутилось одно и то же слово, как заевшая пластинка. Катана. Она стояла у кровати, прислонённая к тумбочке, чёрная и безмолвная, и даже в темноте я знал точно, где лежит её рукоять.
Три года.
Три года я вставал до рассвета. Три года терпел «уже лучше», «неплохо», «попробуй ещё». Три года я просил Жана о спарринге и почти всегда получал вежливый отказ или учебный бой в четверть силы.
Сегодня всё будет иначе.
Соберись. Ты не мальчик из прошлой жизни, который проигрывал в полуфинале. Ты не тот, кем был. Ты Эбису, и у тебя есть клинок.
Я поднялся, когда небо за окном только начинало сереть. Собрался быстро, без лишних движений, как делал всё последние три года. Пристегнул катану к поясу, поправил её, проверил, легко ли выходит из ножен. Потом ещё раз. И ещё раз.
И вышел во двор.
Утро было холодное и сырое. Над крепостной стеной висел сизый туман, трава блестела от росы, а воздух пах землёй и дымом от кухонных труб. На площадке уже был Жан.
Он стоял у стойки с оружием, спиной ко мне, и неторопливо перебирал тренировочные клинки брал один, взвешивал в руке, ставил на место, брал следующий. Движения у него были такие же спокойные и экономные, как всё, что он делал. Я много раз смотрел на него вот так со спины и каждый раз чувствовал одно и то же: этот человек живёт в другом измерении, где я не более чем точка на горизонте.
Но сегодня всё будет иначе.
— Жан, — окликнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можем мы сразиться? Думаю, я готов для хорошего спарринга.
Он медленно повернулся.
Его взгляд скользнул по моему лицу и сразу же опустился ниже туда, где у меня на поясе висела чёрная, лакированная, строгая рукоять. И в этом коротком взгляде я прочитал гораздо больше, чем хотел бы. Он не смотрел на мальчишку, который пришёл похвастаться. Он смотрел на оружие и оценивал, что это оружие может.
Три года я ждал, чтобы кто-то посмотрел на меня так.
— Так значит, это и есть твоя катана, — ровным голосом произнёс Жан.
Я кивнул, положив ладонь на гарду. Под пальцами была гладкая, отполированная сталь.
— Да. Думаю, с ней я смогу показать тебе по-настоящему, чему я научился за эти три года.
Внутри у меня всё сжалось. Слишком громко сказано. Слишком высоко заявка. «По-настоящему». Я сам не знал, что это значит. Я знал только, что за эти три года я ни разу не заставил его приложить хоть немного усилий, и это жгло меня больше, чем любые синяки.
Жан смотрел на меня ещё секунду. Ни насмешки, ни снисхождения только оценка. Потом он отвернулся, отложил деревянный меч и вытащил из стойки настоящий тусклый, тяжёлый, армейский железный клинок с почерневшей от времени гардой. Он пару раз провернул его в кисти, проверяя баланс, и повернулся ко мне. Острие он опустил к земле так, будто этот меч весил для него не больше пера.
— Тогда посмотрим, чему ты научился, — сказал он. — Сегодня я буду чуточку серьёзнее, Эбису. Расслабишься умрёшь.
Я сглотнул. В горле разом пересохло, а ладони вспотели я это почувствовал прямо через оплётку рукояти.
Умру? Он серьёзно? Он хочет сказать, что это не будет лёгкий спарринг? Что если я пропущу удар, он не остановит лезвие в миллиметре?
Он хочет сказать, что будет бить наверняка.
И тут случилось странное.
Страх не отступил. Но поверх него, выше него, откуда-то из самой середины груди, поднялось другое чувство. Горячее. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, как распрямляются плечи, как в кончиках пальцев появляется зуд.
Он говорит серьёзно. Он правда будет бить в полную силу.
Хорошо.
Наконец-то.
Я выхватил катану. Металл тихо шелестнул, выходя из ножен, и в холодном утреннем воздухе лезвие блеснуло так, что на секунду стало больно глазам. Я перехватил рукоять двумя руками, чуть согнул колени, опустил центр тяжести стандартная стойка, вбитая в мышцы тысячами повторений.
— Я готов.
Я моргнул.
Всего один раз.
В следующую секунду Жан уже стоял передо мной.
Между нами не было никакого движения только вспышка, только исчезновение пространства. Он не бежал. Он просто был здесь. И его огромный железный меч с рёвом обрушился мне на голову сверху.
Тело сработало раньше головы. Слава всем трём годам, слава тысячам повторений, слава набитым до крови мозолям я развернул катану и подставил удар на обух, на не заточенную сторону лезвия.
ЛЯЗГ!
Звук был такой, будто кто-то ударил молотом по наковальне. Удар прошёл через клинок, через мои руки, через плечи, спинным столбом в землю. Ноги поехали назад, вырывая в утоптанном песке две глубокие борозды. Меня отбросило метра на два, и только чудом я не упал, выставив назад колено.
Руки онемели до самого плеча. Пальцы на рукояти трясло.
Чёрт... Он не шутил. Он вообще не шутил. Если бы я не среагировал если бы я на одно мгновение опоздал он бы разрубил меня пополам. Прямо здесь. Вот на этом песке.
И он бы даже не запыхался.
— Неплохо, Эбису, — произнёс Жан, не меняя позы. Он даже не шагнул ко мне. — Твои инстинкты хороши.
Инстинкты. Не техника. Не сила. Инстинкты. Как у зверя, который успел отпрыгнуть.
Ладно. Хватит стоять.
Я стиснул зубы так, что заскрипело в челюсти, и бросился вперёд.
Сократил дистанцию в два шага, нанёс рубящий сверху Жан отбил его небрежно, почти лениво. Я тут же ушёл в колющий он парировал. Уход в сторону, снова рубящий и снова лязг. Я пробовал менять темп, пробовал короткие быстрые серии, пробовал делать вид, что ухожу, и резко возвращаться.
Ничего.
Он держал свой тяжёлый армейский меч одной рукой. ОДНОЙ. И наносил молниеносные, текучие атаки из любого положения, с любой дистанции. Я блокировал, я отбивал, я отскакивал, но каждый раз оказывался на полшага позже, чем нужно.
«Чёрт, да он мне продохнуть не даёт!»
Каждый заблокированный удар отдавался вспышкой боли в запястьях. Каждый его выпад ломал мою стойку, заставляя переступать, терять равновесие, отжиматься назад. Он давил ровно и неумолимо, как вода, которая точит камень. Я чувствовал, что ещё немного и я просто не успею поднять клинок.
Надо что-то придумать. Отвлечь его. Плевать на правила. Сбить с толку и ударить один раз. Один хороший удар. Только один.
Прости, Жан. Но я воспользуюсь магией.
Я резко разорвал дистанцию на полшага и освободил левую руку от рукояти.
Вода. Я сформировал заклинание почти на рефлексе, за долю секунды и тугая струя под давлением вырвалась из моей ладони прямо ему в лицо. Не слишком мощная, чтобы ранить. Достаточно, чтобы ослепить. Чтобы он на секунду прикрыл глаза. Чтобы у меня появился шанс.
Жан крутнулся на месте так, будто заранее знал, откуда полетит поток.
«Он что... он что, ожидал?!»
Но я не дал себе времени на удивление. Я с силой хлопнул свободной ладонью по земле.
ТРЕСК!
Почва под его сапогами взорвалась. Камень вывернулся из песка, вставая острыми, кривыми шипами я искривил землю, ломая её структуру. На долю секунды он замешкался, потерял опору, заваливаясь боком.
И оттолкнулся.
Он отпрыгнул так, будто до этого просто стоял ровно на ровном полу высоко, мощно, уходя в сторону.
«Не уйдёшь!»
Я направил ману в ступни. Воздух рванул из-под подошв, отбрасывая меня вперёд с ускорением, от которого засвистело в ушах. Я сближался с ним в воздухе.
Пора. Пора опробовать то, что я так долго тренировал.
Месяц. Целый месяц я ломал себе голову над этим. Я заметил случайно, почти по глупости: если соединить огонь и лёд в правильных, идеальных пропорциях не перекосить ни в одну сторону ни на грамм получается пламя другого цвета. Синее. Оно не жжёт так, как обычный огонь, но оно делает пламя абсурдно, невозможное острым. Режет структуру, а не материю. Режет то, что вообще-то резать нельзя.
Я пустил ману по рукояти, вдоль лезвия, до самого острия.
Катана вспыхнула синим.
Огонь шёл по стали тонким, плотным слоем не как пламя, а как пленка. Как будто клинок раскалился изнутри и просвечивает.
Я вложил в удар всё: скорость падения, вес тела, скрутку корпуса, всю ману, какую успел вытянуть. Диагональный взмах. Сверху влево, через всё тело.
Жан спокойно подставил свой железный меч.
ВЖИИИК!
Моя катана прошла сквозь толстое железо, как раскалённый нож сквозь масло. Не отбила, не задержала разрезала. Верхняя половина клинка Жана, отсечённая у самой гарды, с лязгом отлетела в сторону и закувыркалась по песку.
ДА! Получилось! ПОЛУЧИЛОСЬ!
Вот оно. Вот то, чего я добивался три года. Я рассек его меч. Я.
Теперь я смогу!
Победа была так близко, что казалась уже случившейся. Мой клинок продолжал движение прямо ему в грудь.
Но Жан не зря носил своё имя.
Он изогнулся назад. В воздухе, где у него не было никакой опоры, где падать было некуда, он прогнулся дугой и моё синее лезвие прошло в миллиметре над ним, лишь обрезав рубашку и оставив на груди тонкую тёмную полосу. Он поймал воздух руками за спиной, встал на ладони и, используя инерцию моего же удара, впечатал носок сапога прямо мне в подбородок.
Мир вспыхнул белым.
Голова дёрнулась назад так, что хрустнуло в шее. В глазах потемнело, искры, звон. Меня подкинуло, перевернуло и впечатало спиной в песок метрах в двух. Дыхание выбило начисто.
— Чёрт... — прохрипел я, когда наконец смог вдохнуть. Катана чуть не выпала из ослабевшей руки. — Да что за чудовище... Как ты вообще так двигаешься?!
Жан между тем уже стоял на ногах. Он бросил обломок своего меча в сторону так равнодушно, будто это была палка, случайно переломившаяся в лесу.
Он безоружен. Безоружен!
Сейчас. Сейчас или никогда.
Я с рычанием поднялся. Колени дрожали, перед глазами плыло, но я пошёл вперёд. Он же без оружия у меня катана, магия, синее пламя. Я не мог не достать его.
Я не достал.
Жан не стал отступать, не стал разрывать дистанцию. Безоружный, он оказался ещё страшнее. Он отклонялся от моих ударов на сантиметры всем корпусом, одним движением бёдер, и лезвие проходило по воздуху. Он парировал удары вскользь, ладонями по плоскости клинка бил по обуху, уводя катану в сторону, и я стоял открытым на полсекунды дольше, чем можно себе позволить.
И эти полсекунды он использовал.
Кулак в рёбра. Подсечка. Колено в бедро. Ладонь снизу в локоть, когда я в очередной раз замахнулся. Каждый удар был сухой, короткий, точный без капли лишнего. Я не чувствовал, как он бьёт. Я чувствовал только боль, приходящую на секунду позже.
Я пробовал всё. Ускорялся воздухом, менял направления, ставил стенки земли, чтобы перекрыть ему обзор. Искривлял почву под его сапогами, пытаясь выбить центр тяжести. Покрывал катану синим пламенем и шёл в широкие, отчаянные выпады.
Ничего. Каждый раз он оказывался на шаг впереди. Каждый раз я бил в воздух, который только что был занят его телом. Дыхание сорвалось, из горла вырывался хрип, лёгкие горели, а на руках и рёбрах уже наливались синяки, расползаясь холодной болью.
Синее пламя погасло. Просто перестало держаться я больше не мог тянуть ману.
Я отступил, сгибаясь, хватая ртом воздух. Катана отяжелела так, будто её отлили из чугуна.
Жан стоял напротив. На его лбу блестела лёгкая испарина. И всё.
Испарина. Единственное, что я у него вызвал. Испарину.
— Да, — сказал он, и голос его прозвучал совершенно ровно. — Ты многому научился, Эбису.
Я поднял на него глаза, всё ещё не в силах выпрямиться.
Многому научился... он так это говорит, как будто это оценка. Как будто я сдал экзамен на тройку.
— Поэтому в этот раз я буду ещё серьёзнее.
Его рука легла на рукоять меча, висящего у пояса. Того самого меча, который он никогда, ни разу за три года не достал.
Лезвие со звоном покинуло ножны.
Я не знаю, как это описать. От оружия веяло силой не магией, не заклинанием, а чем-то более грубым и более древним. Как будто сам клинок знал, что он создан для побед, и не собирался проигрывать. Инстинкты завопили, требуя отступить, пригнуться, бежать. Мне захотелось бросить катану и растянуться на земле.
Не беги. Нельзя бежать.
Хотя бы один удар. Хотя бы один, Жан.
Я стиснул рукоять обеими руками, загнал страх куда-то в живот и с криком бросился в последнюю атаку. Вложил в неё всё, что осталось.
Жан шагнул навстречу один короткий, спокойный шаг.
Я начал рубящий сверху. Он принял его на клинок почти без усилия, чуть развернув запястье, отвёл мою катану в сторону и в ту же секунду пошёл на меня боковым, текучим, неумолимым движением. Диагональ. По всему корпусу.
Я увидел, как лезвие идёт.
Времени не было. Совсем. Совсем не было времени.
Я ударил магией земли под собственными ногами не в него, в себя. Почва вздыбилась, подсекая меня, выбивая из стойки. Я завалился назад, уходя с линии.
Вспышка боли.
Клинок Жана рассёк мою рубаху и прошёл по всей груди и животу.
Я рухнул на колени, выставив катану перед собой и опираясь на неё, как на костыль. Кровь горячей полосой побежала вниз по коже, пропитывая разорванную ткань, стекая к поясу.
Если бы я не откинулся. Если бы не магия земли, которую я потратил на то, чтобы упасть самому...
Он бы разрубил меня от ключицы до бедра. Возможно, насмерть.
Жан одним плавным движением стряхнул капли с лезвия. Тёмные брызги моей крови легли в песок. Он убрал меч в ножны без спешки, без гордости, без удовольствия так убирают инструмент, который сделал свою работу.
— Достаточно, Эбису, — голос его был спокоен. Слишком спокоен. — Ты хорошо себя показал. А теперь иди отдыхай. Рана не смертельная, но с тренировками придётся повременить.
Я повис на рукояти катаны, тяжело дыша. Тело тряслось от истощения, от адреналина, от холода, который почему-то шёл изнутри.
— Чёрт... — прошептал я.
Я так и не смог нанести удар.
Ни одного. За весь бой я не коснулся его ни разу. Я рассёк ему меч но не его самого. Я достал из себя всё, что у меня было: новую катану, месяцы тренировок, всю ману до последней капли, все свои идеи, которые я годами складывал в голове. И всё это он разобрал, как школьную задачку.
А когда он достал настоящий меч бой закончился за одно движение.
И при этом он даже не в половину силы бился. Я это чувствовал. Каждый раз, когда его удар взрывался болью в моих руках, я понимал: он мог вложить больше. Мог сломать мне запястье. Мог раздробить рёбра. Он сдерживался. Сдерживался даже с мечом в руках.
А я не смог. Ничего. Ничего не смог.
Обида подкатила к горлу горьким тяжёлым комом, сдавила так, что стало трудно дышать. Глаза защипало. Я до боли стиснул челюсть, до скрипа, до ломоты в скулах только чтобы не дать этому выйти наружу. Только не перед ним. Только не сейчас.
Три года. Три года я говорил себе: ещё немного, ещё чуть-чуть, и я догоню. Я не выбирал это, я не просил этот мир, у меня не было ничего при рождении но я работал. Каждый день. Все три года. Я возил себя по площадке, пока не осыпался песок в сапогах, я засыпал с гулом маны в голове, я отказывался от отдыха, когда тело просило пощады. Я так долго видел перед собой цель.
И сегодня эта цель встала напротив меня и просто, мимоходом, показала, где я на самом деле.
— Спасибо за спарринг, — выдавил я.
Голос вышел хриплым, чужим. Я не знал, слышал ли его Жан вообще.
Я развернулся резко, чтобы никто не успел посмотреть на моё лицо и пошёл. Пошатываясь, держась за бок, оставляя за собой редкие тёмные капли на песке.
До своей комнаты я шёл долго. Каждый шаг отдавался в рассечённой груди, но боль эта была почти приятной потому что она была настоящей, потому что она была чем-то, что можно понять. Гораздо хуже было то, что жгло в голове.
Я вошёл, закрыл дверь, бросил катану на стол. Ножны стукнули о дерево громко, зло и этот звук почему-то стал последней каплей.
Я сел на кровать. Рана пульсировала медленной, тягучей болью кровь уже подсыхала, стягивая ткань с кожей. Я расстегнул рубаху и посмотрел на себя. Длинная алая полоса через всю грудь. Неглубокая. Ровная. Аккуратная.
Профессиональная.
Он оставил мне ровно столько, чтобы я выжил и понял.
Я откинулся на стену и закрыл глаза.
Когда. Когда же я смогу противостоять ему достойно?
Когда я наконец удалю эту пропасть? Год? Пять? Десять?
Он бьётся со мной, даже не в половину своей силы. Я это знаю. Я это вижу по его глазам он смотрит на меня так, как смотрят на ребёнка с деревянным мечом, который машет им слишком старательно. Он мог бы убить меня в первую же секунду спарринга. Он всегда мог.
И всё равно сдерживается. Сдерживается из милости или из жалости и вот это хуже всего. Хуже любого удара.
А я... я так и не могу нанести удар. Самый простой, самый обычный удар по живому, который хоть раз доводил бы дело до конца.
Я не могу. Я не могу. Я не могу.
Я открыл глаза и уставился в противоположную стену. Кровь на груди наконец перестала идти.
На столе лежала катана. Та, о которой я мечтал, которой хвастался, которая жгла синим огнём и разрезала железо пополам.
Я смотрел на неё, и впервые за три года мне не хотелось её трогать.