Прошло два дня. Я считал их по утренним спаррингам, по вечерним медитациям, по тому, сколько раз за день заглядывал в кузницу и уходил ни с чем. Терпение единственное, чему меня здесь научили почти так же хорошо, как падать.
А на третий день Эдвард наконец прислал весточку. Катана была готова.
Я шёл через двор, и мне казалось, что воздух стал плотнее. Смешно. Одиннадцатилетний мальчишка, который за три года не нанёс ни одного удара живому противнику, идёт за оружием так, будто идёт за собственной судьбой.
Кузница встретила меня жаром остывающего горна и запахом окалины. Эдвард стоял у верстака, вытирая руки тряпкой, и на его лице было то выражение, которое бывает у мастеров, когда они уже всё сказали руками и ждут одного чтобы кто-то другой это увидел.
Оружие лежало на верстаке. Обеими руками он поднял его и протянул мне.
— Надеюсь, получилось как нужно, — сказал Эдвард.
Я принял катану в обе руки и замер.
Ножны были глубокого, густого чёрного цвета не краска, а полированное дерево, отлакированное до зеркального блеска, в котором отражалась полоса света из окна. Гладкие, идеально ровные. По рукояти тянулась чёрная оплётка, уложенная ровными плотными ромбами, а между ними чуть угадывалась тёмная основа. Ни золота, ни узоров, ни камней ничего лишнего. Только простая круглая тёмная гарда, цуба, отполированная до матовой гладкости. Оружие, созданное не для парада и не для чужих глаз. Оружие, созданное для того, чтобы убивать.
Вот оно. Настоящее. Не игрушка, не палка для тренировок, не палка вообще. Настоящее оружие.
И оно моё.
Я провёл большим пальцем по оплётке, чувствуя под кожей каждый витой ромб.
— Пока выглядит именно так, как надо, — сказал я тихо. — Но главное какое лезвие.
Я держал её, боясь обнажить. И сам не понимал, чего боюсь.
А если не то? А если я столько ждал, и внутри окажется кривая железка? А если это вообще не катана, а просто похожая штука, и я снова буду тем идиотом, который поверил?
Хватит. Ты держишь работу Эдварда. Этот человек два дня не спал ради твоего чертежа. Просто смотри.
Эдвард кашлянул в кулак и добавил, будто невзначай.
— Кстати. Так как у меня оставались небольшие обрезки от мана-камней разных типов, я решил пустить их в дело. Стёр в пыль и подмешал в металл при ковке.
Я удивлённо поднял на него глаза.
Подмешал мана-камни в металл? Это же... стоп, а так вообще можно?
— А в чём разница?
Эдвард скрестил массивные руки на груди и посмотрел на клинок так, как смотрят на ребёнка, которого сам же и выковал.
— Для магов это важно, — пояснил он. — Благодаря мана-камням в сплаве ты сможешь гораздо легче пропускать ману через оружие. Камень он ведь как жила. Металл сам по себе ману держит плохо, а с камнем она пойдёт по клинку, как кровь по сосуду.
Он сделал паузу и добавил.
— А ещё они делают сталь гораздо плотнее. Клинок вышел куда прочнее обычного. Не затупится так быстро и не треснет так легко.
Ману через клинок. Заклинание на лезвии. Я могу не просто резать я могу жечь. Леденить. Бить молнией по стали.
Три года я учился отдельно фехтованию и отдельно магии. Три года это были два разных мира, которые никак не сходились. А теперь...
Я медленно обхватил рукоять правой рукой, а левой взялся за ножны у самого устья. Большой палец мягко толкнул цубу.
Щелчок. Тихий, ровный, как у хорошо сделанного замка.
А потом лёгкий шелест металл выходил из дерева почти без сопротивления, будто был смазан маслом. Я вытянул клинок до конца, и полоса света из окна легла на лезвие.
И я перестал дышать.
Лезвие было светло-серебристым, будто сотканным из утреннего инея. Идеальная геометрия ни зазубрины, ни волны, ни следа спешки. От самой гарды и до тонкого, короткого кончика, острие шло с безупречным, плавным изгибом, который хочется рассматривать, как рассматривают линию крыла. По режущей кромке тянулся чёткий матовый узор линия закалки, хамон. Она струилась вдоль всего лезвия мягкими волнами, как застывшая река, остановленная в самый момент течения.
Светло-серая сталь. Волна в металле. Тонкая грань, отполированная до того состояния, когда оружие уже не похоже на оружие.
Красивая. По-настоящему красивая. Смертельно красивая.
Это не железка. Это... это произведение.
Почему мне так страшно от того, что это у меня?
Я сглотнул, не в силах отвести взгляд от узора.
Эдвард чуть прокашлялся. В его голосе была плохо скрытая неуверенность.
— Ну как?
Он серьёзно это спрашивает?
Как? Как я могу ответить "нормально" на это? Ты посмотри на хамон. Ты посмотри, как волна идёт ровно, ни одной сбитой линии, ни одного места, где металл "поплыл". Я в прошлой жизни видел настоящие катаны только на фотографиях и в музее за стеклом. Даже там они не были такими. А этот человек в мире, где вообще нет такой традиции, где нет ни кузнечных школ, ни мастеров, ни даже названия для этого меча прочитал мой чертёж и выковал вот это.
И он спрашивает "ну как".
— Спасибо, Эдвард, — я наконец оторвал взгляд от лезвия и посмотрел ему прямо в глаза. — Твоя работа прекрасна.
Кузнец этот огромный бородатый мужик, у которого руки размером с мою голову кажется, покраснел. Он отвёл взгляд, посмотрел на горн, потом на верстак, потом снова на горн.
— Не думал, что мне скажут такое после создания клинка на половину из мана-камней и металла, — проворчал он. — Намешал всякого мусора в сталь, честно говоря, думал, ты просто поморщишься.
— Неважно, из чего она сделана, — я покачал головой. — Я вижу тяжёлый труд. Ты сделал хороший клинок, и это факт. Ещё раз спасибо.
Эдвард неловко почесал затылок.
— Так. Раз ты доволен вали отсюда! У меня ещё много работы, нечего тут над душой стоять.
Он резко отвернулся к наковальне и принялся за что-то стучать, всем видом показывая, что разговор окончен и что он вообще-то очень занятой человек. Но я успел заметить, что стучит он по пустой наковальне.
Я усмехнулся, вложил катану обратно в ножны, закрепил её у пояса и вышел.
Боже. У меня теперь есть настоящая катана.
И через неё можно пропускать ману.
Придя на поле тренировок, я не стал тянуть. Отошёл к дальнему краю площадки, где стоял старый деревянный манекен толстый чурбан на врытом столбе, весь в глубоких зарубках от чужих клинков и зарубцевавшийся от солнца и дождя. Я встал перед ним в стойку, взялся за рукоять, вытянул лезвие и закрыл глаза.
Так. Спокойно. Ничего сложного.
Просто представь, как мана идёт от тебя. Не наружу, как в заклинании. Не в воздух. А вперёд, по руке, в рукоять, вдоль клинка. Камень это жила. Значит, надо просто найти эту жилу и пустить кровь.
Я почувствовал, как что-то внутри тянется к пальцам. Знакомое ощущение так всегда начинается любое заклинание. Но дальше я раньше шёл наружу, а сейчас не пошёл. Я представил клинок как продолжение своей руки. Как ещё один палец. Как своё ребро.
«Огонь».
Катана в моих руках вспыхнула.
Пламя не рвануло во все стороны, как в обычном заклинании оно легло вдоль всего лезвия тонким, плотным слоем, жадно облизывая сталь. Огонь шёл по кромке, по хамону, закручивался у остирия, и сталь не темнела, не коробилась, не сопротивлялась она принимала пламя как своё.
Оно было не сильным. Скорее живым. Но это было невероятно.
Получилось. Получилось с первого раза. Три года я дёргал ману руками и жёг воздух, а теперь...
Теперь пламя в клинке. Если я научусь, если буду тренироваться каждый день это станет в разы мощнее. Я смогу резать и жечь одновременно. Я стану чем-то, чем не был ни в этом мире, ни в прошлом.
Я выдохнул, шагнул вперёд и нанёс короткий диагональный удар.
Клинок прошёл через толстое дерево манекена почти без сопротивления. Ни удара, ни отдачи просто горячее прошло сквозь сухое. Верхняя половина чурбана с глухим стуком свалилась на землю и покатилась по песку. Края среза дымились, покрытые чёрной коркой гари, пламя прижгло дерево быстрее, чем нож его разрезал.
Я стоял, глядя на срез, и в груди что-то поднималось большое, горячее, от которого хотелось смеяться.
Наконец. Наконец у меня что-то получилось по-настоящему. Не "уже лучше". Не "потерпи". А вот так раз, и пополам.
И в этот момент за спиной раздался голос.
— Эбису, тренируешься?
Я резко обернулся.
В двух шагах, у края площадки, стояла Петра. В рабочем переднике, с закатанными рукавами, в руках свёрток ткани, который она явно несла куда-то и остановилась. И, судя по её лицу, стояла она здесь уже не первую секунду.
— О, Петра, привет! — я не смог сдержать улыбку. — Смотри, что у меня.
Я протянул катану в её сторону. Клинок всё ещё был объят рыжим пламенем, и сталь светилась изнутри, как раскалённый уголёк.
Петра отшатнулась на полшага. Глаза у неё расширились, и я увидел, как она вцепилась в свой свёрток обеими руками.
— Так это та самая катана? — тихо сказала она. — Выглядит пугающе. Особенно в огне.
И тут до меня дошло.
Идиот. Ты только что махнул перед ней горящим мечом, которым распилил столб пополам. Она служащая, которая всю жизнь прожила в замке и, наверное, ни разу не видела заклинание ближе двух метров. А ты стоишь и улыбаешься.
Молодец, Эбису. Классика.
Я рассмеялся над собой и опустил клинок.
— Ах, прости, совсем забыл.
Я остановил поток маны. Огонь мгновенно погас без дыма, без чада, только по стали прошла последняя тёплая волна, и лезвие снова стало чистым серебром.
— Вот. Теперь не так пугающе?
Петра облегчённо выдохнула, и на её лице появилась слабая улыбка.
— Да. Так гораздо лучше.
Я вложил катану в ножны и закрепил у пояса. Мы отошли к деревянной лавке у стены старой, потемневшей от дождей, с облупившейся краской по краю. Петра положила свой свёрток рядом, на скамью, между нами, и мы сели.
Разговор потёк сам собой о всяких мелочах. О том, что на кухне новый повар и у него ужасно солёная похлёбка. О том, что в северном крыле который день сквозит из окна и никто не приходит чинить. О голубях, которые поселились под карнизом и с утра орут так, что не слышно, что говорят люди.
Я слушал и отвечал, но в голове всё время крутилось одно. То, что не давало покоя с того самого дня в библиотеке.
Не спрашивай. Не твоё дело. Ты здесь на птичьих правах, ты живёшь на милости, ты не тот человек, которому такое рассказывают.
Но если не спросить я так и не пойму. А не понимать её я больше не могу.
Я посмотрел на лежащую на коленях катану.
— Петра.
— М?
— Почему король не посещает свою младшую дочь?
Она замерла.
Я видел, как изменилось её лицо не резко, а медленно, будто кто-то осторожно закрывал ставни. Она опустила глаза, посмотрела на свои руки, лежащие на коленях.
— Так ты уже знаешь, — сказала она тихо. Не вопросом.
— Да. Она мне рассказала.
Петра тяжело вздохнула и сложила пальцы в замок. Некоторое время она молчала, глядя куда-то на пей вообще об этом говорить.
— Понимаешь, Эбису... — начала она наконец. — Почти все браки знати происходят по расчёту. Родословная напрямую влияет на то, какой у ребёнка будет дар. У сильных родов дети сильнее, у слабых слабее, и это передаётся кровью, через поколения. А для королевской семьи это важнее всего. Это же не просто семья это сила трона. Поэтому у короля...
Она запнулась, подбирая слова.
— У короля три жены. Две по расчёту. Союз родов, магия, деньги. Всё как положено. А последняя... мать госпожи Атанасии она была по любви.
«По любви».
— Король безумно её любил, — продолжала Петра. — Её звали Элеонора. Обычная танцовщица. Ничего особенного ни рода, ни имени, ни капли сильной магии. Он встретил её на празднике, привёз во дворец, и вся знать тогда скрипела зубами, но он никого не слушал.
Петра подняла голову и посмотрела вдаль, за крепостную стену, где небо над лесом начинало желтеть к вечеру.
— Атанасия её дочь. И в тот день, когда родилась госпожа... Элеонора умерла.
Я почувствовал, как по спине прошёл холод.
— Её... как? Болезнь?
— Никто не знает, — Петра покачала головой. — Роды были обычные. Лекари потом говорили, что всё шло хорошо. Но она просто угасла. Легла и не встала. Так и не узнала, кто у неё родился.
Ребёнок, который убил свою мать, сам того не желая.
Или ребёнок, чья мать умерла в тот самый день, когда он появился. Разница огромная, а для короля, наверное, никакой.
— Король был убит горем, — голос Петры стал совсем тихим. — Он долго не мог прийти в себя. Закрылся, никого не принимал, потом стал ездить. Долго не мог даже смотреть на ребёнка. Она ведь так похожа на мать те же глаза, тот же цвет волос. Он видит её и видит Элеонору. И то, что она умерла.
Она замолчала, и в этой паузе было слышно, как где-то далеко на кухне кто-то гремит котлом.
— Поэтому он уехал. Оставил её здесь, в третьей столице, под присмотром. И, видимо, до сих пор не может заставить себя взглянуть ей в лицо. Не потому что не любит. Потому что...
— Потому что слишком любил, — тихо закончил я.
— Да.
Так вот в чём дело.
Вот почему она сидит в библиотеке до ночи. Вот почему читает, будто завтра экзамен по всему миру. Вот почему у неё лицо человека, который давно всё решил и со всем согласился она правда давно всё решила. Она выросла в замке, где её отец не может на неё смотреть.
И она не грустит. Она просто живёт так.
Бедная. Какая же она на самом деле бедная.
Я молчал. Сказать было нечего, а молчать было тяжело.
— Даже не знаю, что сказать, — признался я наконец.
Петра посмотрела вверх, на небо, и сощурилась от солнца.
— А ничего и не надо говорить. Принцесса не унывает. Она пережила этот момент и научилась с этим жить. Много лет назад пережила. Так что не стоит за неё так уж беспокоиться.
— Да не беспокоюсь я, — буркнул я, слишком быстро.
Петра перевела взгляд на меня, и на губах у неё появилась лёгкая полуулыбка та самая, с которой обычно начинают говорить неприятную правду.
— Да что ты? Думаешь, никто не замечает, как ты смотришь на принцессу?
Я почувствовал, как щекам становится горячо.
Что?!
Как я смотрю? Как я, чёрт возьми, на неё смотрю? Я смотрю как... как обычно смотрю. Как на человека, который знает больше меня. Как на принцессу. Как...
Нет. Стоп. Не думай об этом. Это ловушка.
— Тебе кажется, Петра, — сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал скучающе.
Она тихо рассмеялась не зло, скорее ласково.
— Ну-ну. И все точно так же замечают, как она на тебя смотрит.
Земля подо мной будто на секунду наклонилась.
Она на меня?
Да ну. Бред. Полный бред. Это уже точно сказки.
Я для неё скорее младший брат. Даже не брат. Забавный мелкий маг, которого приютили из жалости. Она сама мне говорила: "друг". Я просто друг, и всё, точка.
Она сама это сказала. Значит, так и есть. Значит, Петра просто додумывает.
— Я просто друг, и всё, — сказал я с нажимом. — Точка. Она сама говорила.
Петра снова посмотрела в небо, и улыбка никуда не исчезла. Она стала даже шире так улыбаются люди, которые знают что-то, чего не знаешь ты, и не собираются этим делиться прямо сейчас.
— Ха-ха... — выдохнула она. — Принцесса уже выросла, Эбису. Может, и её мнение о "просто друге" давно поменялось.
Не верю.
Не верю, и всё тут. Это невозможно. Я это я. Одиннадцать лет. Ни рода, ни имени, ни одной победы в спарринге за три года. Да я в зеркало смотрю и то не понимаю, что я тут делаю.
А она... она читает на четырёх языках. Она держит ману так, что у меня колени подгибаются. Она принцесса крови. Дочери короля смотрят не на таких, как я.
Значит, это неправда. Просто Петра любит дразнить.
...Правда ведь?
Петра поднялась с лавки и подхватила свой свёрток.
— Ладно, мне пора. Удачной тренировки, Эбису!
— Спасибо. Пока, Петра.
Она ушла лёгким шагом и вскоре скрылась за углом. Я остался один.
На поле стоял разрубленный пополам манекен. На коленях у меня лежала новая катана единственная вещь в двух моих жизнях, которую я задумал и получил. Пламя уже погасло, сталь остыла, и в наступающих сумерках клинок в ножнах выглядел просто чёрной полосой.
Но я смотрел на него и не видел.
Я думал совсем о другом.
О библиотеке. О тишине между стеллажами. О полосе света на полу, которая обрывалась у моего носка. О том, как она закрыла гримуар ладонью и сказала «удивительный» ровным, слишком ровным голосом. О том, что я тогда принял за холодность а теперь, после рассказа Петры, вдруг понял, что мог принять за холодность что-то совсем другое.
«Принцесса уже выросла».
Хорошо. Пусть.
Я встал, поправил Катану у пояса и пошёл к себе. И всю дорогу, до самого домика, где была моя комната, в голове крутилась одна и та же мысль, от которой было и тепло, и страшно одновременно.
Я просто друг.
...А если нет?