Итак, снова всем привет.
С того дня в библиотеке прошло уже, наверное, пару месяцев.
И знаете что? Не поверите.
У меня предрасположенность ко всем стихиям.
Ко всем. Огонь, лёд, свет, земля, вода, воздух. Всё. Всё до последней.
Когда Атанасия проверяла остальные она молча ставила галочки на своём листке, одну за другой, и с каждой галочкой её брови поднимались чуть выше. А я сидел на стуле, вцепившись пальцами в колени, и почти не дышал. Я не мог смотреть ни на неё, ни на книги. Я смотрел в пол и ждал, когда она скажет «нет».
Потому что я не мог поверить, что будет «да». Слишком много «нет» я слышал в своей жизни. Слишком много раз я оказывался недостаточно хорош. Слишком много раз всё заканчивалось тем, что я сидел в темноте и думал: «Ну конечно. А как ты хотел?»
А потом она подняла голову и посмотрела на меня так, будто увидела говорящего кота.
Она так смотрит. Как будто я что-то невозможное. Как будто я сделал то, чего здесь не делал никто. И я даже не знаю, радоваться этому или бояться. Наверное, надо радоваться. Наверное. Но у меня внутри поселился холодок, который я никак не могу выгнать. Потому что если я и правда настолько редкий то я ещё и настолько заметный. А заметных в этом мире, кажется, не очень любят.
Она сказала одно слово: «Редкость».
А потом добавила.
— Один из редчайших случаев, которые вообще существуют.
Я тогда чуть не расплакался второй раз за день.
Не знаю, что это было. Может, это было облегчение. Может, просто накопилось. Но у меня так сжало горло, что я с трудом выговорил «спасибо», и оно прозвучало сипло и глупо.
Восемь лет. Восемь лет я лежал на мху в лесу и мечтал. Я представлял себе, как это было бы быть сильным. Как это было бы иметь что-то, чего у меня не отнять. И всё это время я думал, что такое бывает только с другими. Что где-то есть люди, которым просто повезло родиться нужными. А я родился в логове с медведем, и это, наверное, навсегда.
И оказалось нет. Оказалось не навсегда.
И вот теперь мой день выглядит так.
Подъём в шесть утра. Потом, в семь, тренировка с Жаном она длится по-разному, но в среднем до часа, иногда дольше, если он в настроении меня погонять. Потом обед. А после обеда я иду в библиотеку и изучаю гримуары насколько хватит сил.
Обычно не хватает.
Это смешно. Я выживал в лесу восемь лет. Я таскал валуны. Я держал меч в трясущихся руках до самой ночи, пока не падал. А тут я читаю книгу три часа и лежу, как выжатый. Магия забирает не мышцы. Она забирает что-то другое. Что-то внутри, глубже. Как будто кто-то открыл кран на дне меня и потихоньку выпускает воду. И если выпустить слишком много останется пустая оболочка. Брр. Не хочу об этом думать.
За эти месяцы я понял многое. В частности что формула для магии это довольно специфическая вещь.
Вот, например, слова для использования магии. Они нужны, чтобы направить и преобразовать ману так, как тебе надо. Это как… как поводья. Или как чертёж. Ты говоришь слова и мана понимает, куда ей идти и во что превращаться.
Но если ты знаешь сам принцип преобразования слова не нужны. Можно делать это на интуитивном уровне, одним усилием, одним направлением мысли. Пару заклинаний я уже так использую. Смотрю на свечу и не произношу ничего. Просто хочу и огонь уже есть.
Я даже не знаю, как это объяснить. Это как учиться ходить. Сначала ты думаешь: «Ага, левая нога, потом правая, держать равновесие, куда смотреть». А потом ты просто идёшь и не думаешь вообще. Вот так же с маной. Сначала слова потом тишина.
Также можно вложить больше маны и тот же огонь будет больше. Или перенаправить его. Не в палец, а, например, на колено и он вспыхнет на колене. Можно в кулак. Можно под стопы. Можно в плечо, в спину, в предплечья.
Я пробовал. Первый раз чуть не сжёг себе штаны. Хорошо, что Жан не видел.
Если бы он видел, он бы меня убил. Или сказал бы что-нибудь такое, от чего мне захотелось бы умереть. Нет, лучше пусть он никогда не узнает про штаны.
В общем, это тяжело объяснить словами. Суть в том, что даже самое слабое заклинание можно превратить в достаточно мощное. Главное понимать, что делаешь. Понимать принцип. Видеть в голове, как поток маны поворачивает, где он сужается, где расширяется, где превращается в пламя, а где остаётся холодом.
Правда, всё равно есть предел.
Я могу окутать целую руку пламенем. Правда, оно совсем слабое как факел, не больше. Обмотать, прикрыть, обжечь чужую ладонь да. Пробить чью-то защиту нет. Я это уже проверял, и проверка была обидной.
И поэтому мне всё равно хочется изучать более сильную магию. Более сложную. Ту, что выше шестой ступени. Ту, у которой не одна строка, а двадцать. Ту, в которой не «огонёк на пальце», а стена пламени поперёк двора.
Поэтому я каждый день провожу в библиотеке.
И поэтому я сейчас бегу, потому что проспал на десять минут.
Я прибежал на задний двор запыхавшийся, красный, с ещё влажными после умывания волосами и сразу увидел Жана. Он стоял у стойки, как всегда: спокойный, прямой, будто его отлили из железа и поставили на солнце.
— Доброе утро, Жан! С чего сегодня начнём?
Жан подошёл ближе.
— Сегодня я попробую тебя обучить базовой способности любого рыцаря.
Я взял деревянный меч и встал в стойку. Тело сделало это само я уже не думал о ногах и локтях, просто встал. И в этом было что-то приятное. Как надеть знакомые сапоги.
— Я готов.
Жан не взял меч. И не встал в стойку.
— Попробуй меня ударить.
Я посмотрел на него вопросительно.
«Ударить его? Прямо так? Без меча, без стойки, без стука палок друг о друга? Просто ударить Жана Хауста? Клинок Надежды? Человека, который в пятнадцать воевал и в семнадцать стал правой рукой главнокомандующего?»
— Плакать не будете? — спросил я, на всякий случай.
Жан чуть улыбнулся. Уголком губ. Еле заметно но я это увидел, и внутри сразу что-то возликовало. Он вообще почти не улыбается. Значит, сейчас будет интересно.
— Бей уже.
Я замахнулся.
— Потом не жалуйтесь.
Я ударил. Прямо в бок. Со всей силы, которую накопил за эти месяцы с разворота, вложив вес, вложив всё. Я знал, как это делается. Я этот удар отрабатывал на манекене сотни раз. Я знал, где точка входа, знал, куда идёт отдача, знал, как надо дышать.
Деревянный меч с грохотом ударился о его тело.
И… ничего.
Меч отскочил. Отскочил, будто я ударил по стволу векового дуба. Будто я ударил по скале, обмотанной тканью. Отдача пошла мне в руки, в плечо, в кости, и я еле удержал деревяшку она задрожала в пальцах, и я почувствовал, как в ладонях снова что-то заныло.
Что?
Я уставился на Жана. Он стоял так, будто ничего не случилось. Даже не шевельнулся. Даже не сделал шаг назад. Даже не изменил выражение лица.
«Что? Как? Я же вложил весь вес. Я же попал прямо. Я чувствовал удар он был, я не промазал, я не зацепил одежду, я попал в тело. И он просто стоит. Он не скривился. Не зашипел. Он даже не дёрнулся. Как так?! Это вообще возможно? Это точно человек?»
И тут я вспомнил, что он говорил. Что народ называет его Клинок Надежды. Что ему не было равных в боях один на один. Что он мог одолеть любого, хотя слаб в магии.
Вот что это значит. Вот что значит «не было равных». Я просто не понимал раньше. Я думал, что это про репутацию. Про уважение. Про то, как люди говорят о нём. А это не про слова. Это про то, что происходит, когда ты бьёшь его изо всех сил и он этого даже не замечает.
— Вам не больно? — спросил я.
Жан поднял свою одежду.
И показал мне свой бок.
Ничего.
Ни ушиба. Ни покраснения. Ни следа. Кожа гладкая, ровная, как на статуе.
И мой взгляд попал сначала на его торс.
Боже.
Да он же просто модель с таким телом.
Не то чтобы я специально смотрел. Я просто смотрел туда, куда он показывал. И там было на что посмотреть. Пресс как высеченный из камня. Как будто кто-то взял и вырезал его из цельного куска гранита, а потом отшлифовал до блеска. Я тут же понял, что живу с этим человеком на одном дворе уже месяцы, и раньше просто… не замечал. Не до того было. А теперь заметил. И теперь, кажется, буду замечать всегда.
Я поспешно отвёл взгляд.
«Так. Стоп. Смотри на лицо. На лицо, Эбису. Мы тут вообще-то. Про технику. Про то, как не умирать. А не про… вот это вот. Не думай об этом. Не думай. Не думай!»
Я отвёл взгляд. И понял, что уже поздно. Уши у меня горели.
«Он заметил? Нет. Не заметил. Он смотрит на свой бок. Всё нормально. Всё нормально. Просто спроси. Просто спроси что-нибудь. Немедленно.»
— Как это понимать? — сказал я вслух, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — От такого удара должно хоть что-то остаться.
Жан опустил рубаху и начал объяснять. Спокойно, ровно, будто ничего не произошло.
— Это называется боевая аура. Многие маги используют ману вокруг своего тела, чтобы усилить физическое тело. А мечники, которым это недоступно, используют ауру.
Я задумался.
Жан попробовал объяснить.
— Вот маги. Они выпускают ману наружу тела, обволакивая себя. А я не выпускал её. Я наоборот окутал ею всё тело внутри. Так она не тратится. И при этом отлично защищает.
Я долго думал. Молчал, наверное, целую минуту, и Жан не торопил меня просто стоял и ждал.
Окутать тело изнутри. Звучит легко. Сказал и всё. А на самом деле… нет. Я не могу. Я пробую представить и не могу. Я привык, что мана выходит наружу. Я, все эти месяцы, учился её выпускать, направлять, превращать в огонь и лёд. Всё моё движение изнутри наружу. А теперь надо сделать наоборот. Запереть. Держать внутри. Совсем другое движение. Как будто надо разучиться дышать и вместо этого… не дышать. Или дышать внутрь себя. Или держать воду в кулаке, не давая ей протечь между пальцами.
Внутри у меня ничего не получалось. Мана просто растекалась по рукам, как обычно, и ждала, когда я её выпущу. Как собака, которая стоит у двери и не понимает, почему её не выпускают гулять.
Жан, видимо, заметил это по моему лицу. По напряжённым бровям, по тому, как я сжал кулаки.
— Не пытайся этому научиться сразу. Это очень тяжело. Иногда уходят годы.
Я кивнул.
Годы. Он сказал годы. У меня нет лет. Я не знаю, сколько у меня вообще есть. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, когда мне это понадобится. Но я знаю, что если понадобится будет поздно учиться. Значит, надо сейчас.
— Понятно, — сказал я. — Но я буду пробовать.
Жан усмехнулся чуть по-другому, чем раньше, будто моё упрямство его позабавило.
— Ладно. Тогда приступим к самой тренировке. Сегодня будешь спарринговать против меня.
Я аж засветился от счастья.
Спарринг. Спарринг! Наконец! Я столько месяцев ждал, когда он наконец возьмёт меня в спарринг. Я же не для того стою в стойках и бью манекен, чтобы вечно бить манекен. Мне нужен живой противник. Мне нужен он!
— Правда? Ну наконец! — я даже подпрыгнул на месте. — Ну я вам сейчас дам за все эти тренировки!
Жан усмехнулся и взял деревянный меч. Спокойно, без спешки, будто брал палку, чтобы отогнать курицу.
— Посмотрим, чему ты научился.
Я сидел у себя в комнате и смотрел в стену.
Лицо было побито. Всё в ссадинах. На руках ушибы я даже считать их перестал, где-то на седьмом сбился. Мышцы вопили. Ребра ныли. Кажется, я даже прикусил губу, потому что вкус во рту был железный.
Ага. Как же. «Дам ему за все эти тренировки». Я даже удара не смог нанести. Ни одного. Он как будто с ребёнком играл. Я размахивал мечом, я падал, я поднимался, я делал всё, что умею тысячу ударов, стойки, финты, и всё это он гасил одним движением. Даже не смотрел толком. Даже не сбивал дыхание. Просто стоял, чуть отклонялся, изредка отводил деревяшку в сторону, и я сам летел в пыль.
Я вспомнил, как это выглядело. Первые секунды я был уверен, что у меня есть шанс. Я вошёл, я сделал финт влево, он повёл рукой и мой меч оказался в стороне, а я уже мордой в песке. Я не понял, что произошло. Я встал, попробовал снова. То же самое. Третий раз то же. Четвёртый. Пятый. К десятому я уже просто махал.
Он даже не дышал громче. А я после двадцати секунд хрипел, как старый пёс. Я думал, что за месяцы стал сильным. Я чувствовал себя сильным. Я же тысячу ударов делаю, я же магией владею, я же «редчайший случай». А он меня разложил одной рукой и даже не запыхался. Я вообще понимаю, насколько он на самом деле сильный? Я думаю, что понимаю, а потом он показывает, и оказывается, что нет не понимаю.
Я попробовал встать. Тело отозвалось такой болью, что я сел обратно. Резко, неуклюже, и от этого заныло везде сразу.
Вот это разница. Вот это настоящий уровень. Стена. Он как стена. Я бью в него изо всех сил, а стена даже не замечает. И будет бить. И будет бить. И будет бить. Пока я не научусь ломать стены. А до этого очень, очень далеко.
Но.
Но я сжал кулаки и ссадины на костяшках тут же отозвались болью.
Ну ничего, Жан. Вот увидишь. Я превзойду тебя. Я тебя обязательно превзойду. Может, не завтра. Может, не через год. Может, через десять лет. Но я дойду. Я помню, что ты сказал тогда: твоя жизнь, мне решать. Значит, я решил. Значит, иду до конца.
Я улыбнулся и тут же пожалел, потому что рассечённая губа дёрнулась.
— Ай! — я дёрнулся, потому что от резкого движения ссадина на щеке снова заныла. — Ай-ай… Даже громко сказать не могу. Всё тело болит. И всё в ссадинах.
Я улёгся обратно на кровать, глядя в потолок. Потолок был серый, с трещиной у самого угла я за эти месяцы выучил его наизусть.
Одно я понял точно. Боевая аура. Окутать тело изнутри. Он сказал годы. Но я не собираюсь ждать годы. У меня нет лет. Мне нужно стать сильным раньше. У меня есть цель, и я не знаю, сколько у меня времени до того, как она понадобится. Значит, буду пробовать каждый день. Даже сейчас, лёжа здесь. Даже с этой болью.
Я закрыл глаза и попробовал почувствовать ману.
Она была где-то у сердца. Текла, как обычно, спокойно и ровно. Тёплая, мягкая, послушная. И я снова попытался её остановить, развернуть, вдавить внутрь. Сжать её вокруг себя, как одеяло.
Ничего.
Она просто скользнула мимо, как вода сквозь сито, и вышла наружу в кончики пальцев, в ладони, в предплечья. Я почувствовал, как кончики бинтов слегка нагрелись.
Ладно. Ладно, не сегодня. Но я вернусь к этому. Завтра. И послезавтра. Пока не получится. Даже если будет получаться по чуть-чуть. Даже если весь год будет по чуть-чуть. Он сказал «иногда уходят годы» значит, у кого-то уходят. Почему бы не у меня? Может, мне хватит месяца. Может, недели. Я же редкий случай. Я же умею всё. Значит, должен смочь и это.
Я повернулся на бок, осторожно, чтобы не потревожить рёбра. Ссадины на щеке ныли глухо и тянуще.
И где-то на грани сна я подумал ещё одну мысль быструю, смазанную, уже не очень связную.
На этом мысль оборвалась, и я провалился в сон.