Тренировка прошла как обычно. Ничего нового, ничего хорошего.
Я пришёл на площадку до рассвета так делал каждый день уже три года. Холодный воздух, влажный песок, дым от жаровен у стены. Отработал удары: тысяча, как всегда, может, чуть больше. Комбинации, стойки, смена хвата, шаг вперёд возврат, шаг вперёд возврат. К третьей сотне тело уже двигалось само, без мыслей. И это было единственное, чему я за три года научился по-настоящему: удары перестали быть работой головы и стали работой мышц. Значит, прогресс есть. Значит, не зря.
Потом был спарринг. И в нём я снова ничего не смог сделать.
Ну, как ничего. Жан явно поддавался я это видел, чувствовал. Он замедлял движения ровно настолько, чтобы я успевал. Оставлял мне открытые линии и ждал, заметил я их или нет. Давал войти в дистанцию, хотя мог просто не пустить. И у меня даже что-то получалось: я фехтовал с ним. Держал стойку, отбивал, отвечал, один раз заставил его отступить на полшага и на секунду поверил, что это я, что это по-настоящему.
А потом он просто поднял меч, и всё закончилось. Ни одного удара. Ни единого касания. За три года ни одного.
Он опустил клинок, вытер лоб и посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который впервые в жизни сам завязал шнурки.
— Уже лучше, — сказал Жан.
Уже лучше. Три года. Три года, и "уже лучше". Даже не "хорошо". Даже не "продолжай". Просто "уже лучше" как говорят больному, который наконец перестал кашлять кровью.
— Уже лучше, — повторил я вслух, чтобы проверить, как это звучит. Звучало не очень.
Жан хмыкнул и пошёл к месту для манекенов, не оборачиваясь. Он всегда так делал заканчивал разговор первым, как будто продолжение было уже не моим делом.
Я убрал меч в стойку, вытер лицо рукавом и пошёл искать Петру. Сейчас надо забрать чертежи и идти к Эдварду. Хотя бы с этим получится сдвинуться с места.
Долго искать не пришлось я встретил её на обеде.
Столовая гудела. Кто-то смеялся, кто-то спорил о чём-то своём, кто-то гремел посудой, и всё это сливалось в один ровный шум, к которому через неделю привыкаешь и потом уже не слышишь. Петра сидела за длинным столом вместе с остальной прислугой, чуть в стороне, у самого окна. Ела спокойно, аккуратно, ровно отламывая хлеб и не поднимая головы на общий гам. Она была в этом шуме и как будто не в нём.
Я подошёл и сел рядом.
— Добрый день, Петра.
Она оглянулась, и на мгновение у неё стало такое лицо, будто её поймали на чём-то. Слегка застенчиво, слегка растерянно будто она не ждала, что я вообще подойду именно к ней.
— Добрый день, Эбису.
Приятно. Просто приятно, когда кто-то произносит твоё имя и не морщится, как будто произносит диагноз.
Я присел и начал есть. Каша с мясом, хлеб, что-то из овощей обычный обед, но после утренней тренировки он казался пиром. Пара минут прошла в молчании, и только потом я решился спросить.
— Петра, ты забирала чертежи?
Она чуть оторвалась от еды. Ложка замерла на полпути.
— Я их уже отнесла Эдварду.
Я удивился. По-настоящему, искренне так, что даже перестал жевать.
— Не надо было… ну, то есть спасибо. Просто я и сам мог.
Петра продолжала есть, не поднимая глаз.
— Я встретила его утром и просто передала. Так что это просто стечение обстоятельств.
Просто стечение обстоятельств. Как же. Ты встала пораньше, пошла через весь замок и отдала чужому кузнецу чужие чертежи, которые вечером сама же и рисовала. Полночи рисовала. Я видел, как ты сидишь над столом, как грызёшь кончик пера и стираешь линии. Просто. Стечение. Обстоятельств.
Я улыбнулся. Не смог не улыбнуться.
— Понятно. Но всё равно спасибо.
Петра доела, взяла посуду и встала.
— Ага. Всегда пожалуйста. А теперь я пойду дальше работать.
Она слегка поклонилась коротко, привычно, как кланяются не начальству, а просто из вежливости. И ушла, не обернувшись.
— Конечно. Удачного дня.
Она уже не слышала. И почему-то от этого стало пусто.
Какая же Петра хорошая. По-настоящему хорошая без причины, без выгоды, без ничего. Просто потому что она такая. Доброта, которая ничего от тебя не требует, это, оказывается, самое редкое, что вообще бывает на свете. Я это понял только здесь. Дома мне никто и никогда просто так ничего не давал.
И почему она старше меня?
Очень жаль. Почему-то от этого становится горько.
Стоп. О чём ты думаешь? О чём ты вообще думаешь, а? Тебе одиннадцать. Ты живёшь в чужом замке на птичьих правах. У тебя нет ни имени, ни рода, ни одного настоящего удара в спарринге ни одного за три года. Ты не умеешь ничего, кроме как падать и вставать. А ты сидишь тут и жалеешь, что женщина старше тебя на десять лет. Соберись. У тебя дел по горло. Не об этом надо думать.
Я встал, отнёс посуду и пошёл к кузнице.
Придя туда, я заметил, что Эдвард уже вовсю рассматривает мои чертежи. Он разложил их на верстаке, придавил по углам молотком и обрезком железа и водил над ними пальцем, будто читал. Свет от горна ложился на бумагу красноватый, живой, и линии на чертеже дышали вместе с огнём.
— Эдвард, добрый день.
Он поднял взгляд.
— О, Эбису. Ты вовремя. Я изучал чертежи. Мне понравилась задумка. Но если брать обычный металл, он получится достаточно хрупким. Особенно против магии. Ты уверен, что он должен быть таким тонким?
Я присел рядом на перевёрнутое ведро.
— Да. В этом вся суть. Да и тем более мы же просто образец делаем. Так что всё нормально.
Эдвард ещё раз посмотрел на чертёж. Долго. Он водил пальцем по линии изгиба, потом по поперечному сечению, потом снова по изгибу и я видел, как в его голове что-то считается, складывается, прикидывается.
— Хорошо, я понял, — сказал он наконец. — Но на это уйдёт пару дней. Видишь ли, у меня помимо этого есть ещё работа.
Я замахал руками.
— Конечно, ничего страшного, я понимаю. Не хочу тебя сильно напрягать. Так что я потерплю.
Эдвард улыбнулся. Впервые за всё время по-настоящему, широко, в бороду.
— Раз так, то дня два-три мне потребуется.
— Хорошо. Тогда зайду на днях.
Я вышел из кузницы и направился в библиотеку.
В моём мире на создание катаны уходят месяцы. А он за пару дней. Видимо, это всё благодаря магии. Хотя, может, из-за того, что это всего лишь образец, так быстро? Кто его знает.
Придя в библиотеку, я ожидал увидеть Ати-тян, но её не оказалось там. Хотя дверь была приоткрыта.
Я шагнул внутрь и огляделся между стеллажами. Никого. Только запах старой бумаги, воска и пыли, да полоса света от окна на полу широкая, косой, она лежала поперёк прохода и обрывалась у моего носка. Тишина стояла такая, что было слышно собственный шаг.
Странно. Дверь открыта, а внутри никого. Если бы она ушла, она бы закрыла. Значит, она где-то рядом. Значит она ещё вернётся. Или уже здесь.
Я сделал ещё шаг.
И тут же почувствовал всплеск маны у себя за спиной.
Резкий, короткий, как щелчок. Близко ближе, чем я мог себе позволить. Тело среагировало раньше головы: за три года меня этому научили лучше, чем всему остальному. Я развернулся и в одно движение выбросил руку в землю. Пол под ногами вздыбился, вырос передо мной стеной, плотной, корявой, в полтора моих роста.
В неё врезался небольшой огненный шар и потух. Шипнул, лизнул камень и умер.
Секунду я стоял, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, а в ушах звенит тишина.
— Как ты догадался, Эбису?
Когда стена осела и рассыпалась обратно в пол, за дверью я увидел Ати-тян. Она стояла, скрестив руки, и улыбалась. Спокойно, ровно как будто ничего не произошло.
— Ты что, убить меня хотела?
Ати посмеялась. Тихо, легко, как будто я сказал что-то смешное.
— А ты бы умер от этого?
Я посмотрел на принцессу.
И что она, спрашивается, хотела этим сделать? Проверить меня? Напугать? Убить точно нет. Слишком маленький шар, слишком медленный, слишком поздно погас. Она знала, что я успею. Она знала.
Значит, это была проверка. Ладно. Тогда почему у меня до сих пор трясутся руки?
— Ну и зачем тогда это?
Ати прошла вперёд и села на стул как ни в чём не бывало. Разложила перед собой гримуар, открыла на закладке, будто и не было только что никакого огня.
— Просто проверила, насколько ты чуткий.
Голос у неё был ровный. Слишком ровный.
— И как результат?
Ати косо взглянула на меня. Долго. И в этом взгляде было что-то такое, чего я не понял как будто она взвешивала меня, решала что-то про меня, и решение ей не нравилось.
— Удивительный.
Одно слово. Сухое. И оно прозвучало не как похвала.
Не как похвала. Совсем не как похвала. Что ты имеешь в виду, Ати-тян? Что я чуткий или что я чуткий слишком? Насколько тебе это не нравится?
Я подошёл к ней ближе и тоже присел на соседний стул. Между нами лежал её гримуар, и она держала на нём ладонь так, будто закрывала, будто защищала.
— Кстати. Я уже тут три года, но так и не видел короля. Даже не слышал, где он.
Ати ответила не сразу. Она перелистнула страницу, хотя, кажется, даже не читала её.
— Он не посещает эту столицу.
Я поднял бровь.
— Эту? Значит, есть ещё?
— Да. Их три.
— Зачем так много?
Ати вздохнула. Она закрыла гримуар резко, ровно, ладонью по обложке, как ставят точку. И только потом посмотрела на меня.
— В каждой живёт по одной принцессе. Нас всего трое. Я младшая. Есть ещё брат он самый старший, но он всё время с отцом. А отец всё время ездит по двум другим столицам.
Она сказала это спокойно. Ровно. Без вздоха, без заминки, без ничего лишнего.
И именно поэтому мне стало не по себе.
Ты знаешь, что тебе этого не рассказывали. Ты знаешь, что это не та тема, о которой младшая принцесса говорит первому встречному. Ты вообще не тот, кому такое рассказывают. Так почему ты говоришь это мне? И почему у тебя такое лицо, будто ты называешь не факты, а приговор?
Я слушал и не мог уложить это в голове.
Я даже не подозревал, что у неё есть брат и две сестры. Так она ещё и самая младшая.
Но главное не это.
Почему король, её отец, не посещает эту столицу? И уж тем более не навещает свою дочь?
— А ты… — начал я и тут же остановился.
Нет. Не спрашивай. Не лезь. Ты здесь живёшь потому, что умеешь молчать.
Я посмотрел на лицо Ати-тян внимательно, как умел только Жан, и не нашёл на нём ни признаков грусти, ни чего-то подобного. Ни обиды, ни тоски, ни даже усталости. Совершенно ровное лицо. Спокойное. Как у человека, который давно всё решил и давно со всем согласился.
Это хуже, чем если бы она грустила. Если бы она грустила, это была бы просто дочь, которую не навещает отец. Это было бы понятно. Это было бы по-человечески.
А она не грустит.
Она что-то знает.
Значит, всё нормально? Может, просто он сейчас не может. Может, у него столько дел, что он просто не успевает. Кто его знает.
Но думаю, не стоит задавать подобные вопросы. Всё-таки я не тот человек, которому стоит знать о таком.
Пока не тот.