Голос Жана врезался в моё сознание, как нож в дерево.
— На сегодня достаточно. Можешь отдыхать.
Я резко вышел из концентрации. Мир вокруг будто включился обратно: вернулись звуки чайки за стеной, ветер в траве, скрип флюгера на башне. Я заморгал, осмотрелся.
Вечер. Уже вечер. Солнце село за стену, и двор залила густая оранжевая тень. Сколько я тут стою? Я не помнил. Я вообще ничего не помнил только свист меча, счёт в голове и горящие плечи.
И всё равно не остановился.
Меч со свистом опустился.
— Девятьсот пятьдесят шесть.
Я услышал, как Жан замер за моей спиной. Он не двигался, но я почувствовал это как воздух за спиной стал тяжелее.
— Почему продолжаешь? — в его голосе мелькнуло что-то новое, я даже не сразу узнал это. Удивление. — Я же сказал на сегодня хватит.
Я медленно вернул меч за голову и начал готовиться к следующему удару. В плечах что-то противно скрипнуло.
— Вы сказали тысячу, — выдохнул я, и голос дрогнул от усталости. — Я сделаю. Я хочу сделать.
Плечи горели. Ладони я их уже почти не чувствовал, только знал, что они есть, потому что дерево отдавалось в них глухим, тупым толчком. В глазах плавали тёмные пятна, и мир иногда на секунду проваливался, будто кто-то выключал и включал свет.
Жан не ответил сразу. Я слышал, как он смотрит этим своим взглядом, который раскладывает человека на части и складывает обратно.
Наверное, он видел всё: руки трясутся, колени подкашиваются, стойка держится на одном упрямстве. Я и сам это чувствовал. Но я держал её. Держал из последних сил, потому что бросить на девятьсот пятьдесят шестом было нельзя.
Просто нельзя.
Если я сейчас остановлюсь я остановлюсь навсегда. Я это уже проходил. В прошлой жизни. Тысячу раз собирался начать заново и бросал на середине. Я бросал всё. Я бросал книги. Я бросил свою семью. Ушёл из дома в день рождения отца и больше не вернулся. Если я брошу меч на девятьсот пятьдесят шестом, я снова стану тем Эбису, который сбежал и утонул в озере. И тогда зачем я вообще здесь? Тогда зачем мне второе тело, второй мир, второй шанс?
— Раз это твоя воля не буду мешать, — наконец сказал Жан.
И остался стоять. Просто стоял в тени у стены и смотрел.
Я ударил. Ещё раз. Ещё.
Меч со свистом рассекал вечерний воздух, и я считал.
— Девятьсот пятьдесят семь…
Свист.
— Девятьсот пятьдесят восемь…
Свист.
Ты справишься. Осталось сорок. Сорок штук. Ты восемь лет выживал в лесу, где тебя мог сожрать кто угодно, и не сдох. Ты научился отличать съедобные коренья от ядовитых. Ты спал рядом с чудовищем и не боялся. И ты справишься с этими сорока.
На тридцатом из этих сорока я перестал видеть что-либо, кроме деревянного клинка перед глазами. Счёт шёл сам. Движение шло само. Голова опустела и в этой пустоте осталось только одно: ещё удар. И ещё. И ещё.
Я закончил тысячу.
Меч выпал из рук сам. Деревяшка стукнула о землю, отскочила, покатилась. Я стоял согнувшись, упершись ладонями в колени, и дышал так, будто пробежал вокруг всего Эрида.
Перед глазами всё плыло. Пальцы не разгибались.
Жан подошёл бесшумно, как всегда, и остановился рядом. Я не поднял на него взгляда, просто смотрел в землю, как пот капает с волос и растит маленькие тёмные пятнышки на пыли.
— Иди, — сказал он коротко. — Завтра приходи.
И ушёл.
Я простоял там ещё какое-то время. Долго. Пока дыхание не выровнялось настолько, чтобы я смог разогнуться. А потом, шатаясь из стороны в сторону, побрёл к себе.
Той ночью я не мог заснуть руки дергались сами по себе, будто продолжали махать. Я лежал в темноте, смотрел в потолок и думал: «Он мог бы сказать, что я молодец. Хоть слово. Хоть полслова. Но он не сказал. И, наверное, правильно. Слова это не то, что мне нужно.»
Так продолжалось около недели.
Каждый день одно и то же. Я просыпался с гулом в мышцах, будто всю ночь ворочал камни, и с трудом доходил до тренировочного поля. Руки начинали дрожать уже утром ещё до того, как я брал меч. Первые удары давались через боль. Настоящую, злую, тянущую боль в предплечьях и плечах, от которой хотелось выть.
Но я брал меч. Через силу. Через боль. Продолжал.
И только сейчас начал понимать, зачем Жан дал мне именно тысячу.
За какие-то семь дней стойка перестала быть стойкой. Она стала частью меня. Я больше не думал о том, где держать локти, куда класть крестовину, под каким углом опускать клинок. Тело само становилось правильно. Стоило взять меч в руки и ноги уже переставлялись, спина выпрямлялась, клинок сам находил место за головой.
Даже во сне. Я ловил себя на том, что стою в высокой стойке посреди пустого поля, и понимал, что это сон, а стойка правильная.
Вот в чём дело. Вот зачем повторять, пока не свалишься. Пока не начнёшь делать правильно, не думая. Чтобы мысль не мешали телу. Чтобы тело знало больше, чем голова. Он не издевался надо мной той тысячей. Он просто знал, что так надо.
Но это было лишь начало.
На восьмой день Жан показал мне остальные базовые стойки. Удар сбоку. Удар снизу. Показал медленно, разложил по фазам, исправил мне плечо, поправил угол, даже подтолкнул пятку на полпальца, чтобы я наконец понял, где центр тяжести. И снова началось.
Каждый день одна из стоек. Около двух недель на каждую. Пока не доведу до автоматизма, пока меч не станет продолжением руки, пока боль в плечах не превратится в привычку, как дыхание. Пока не смогу встать в стойку во сне и во сне она не будет сбиваться.
А потом на поле появился тренировочный манекен. Деревянный. Толстый столб, обмотанный канатами, с грубым подобием рук и плеч. Жан поставил его посреди двора, хлопнул по столбу ладонью глухо, тяжело, так, что из канатов взвилась пыль, и сказал:
— Теперь по нему.
И вот это оказалось адом.
Первый же удар отдался в кисть так, что я зашипел сквозь зубы. Дерево не прощало. Оно отвечало. Каждый удар возвращался обратно в руки, в предплечья, в кости. Мозоли, которые начали появляться за неделю, сбились в кровь.
Мозоли стёрлись. На их месте выросли новые. Те стёрлись тоже. И опять новые. По кругу, без конца. Кожа на ладонях давно превратилась в сплошную жёсткую корку, а кости ломило так, что по ночам я просыпался от собственного стона.
«Это же просто дерево, — уговаривал я себя. — Дерево. Оно даже не бьёт в ответ. Оно просто стоит. И всё равно у меня руки горят, как если бы я лез в костёр. Как я вообще буду драться с человеком? С монстром? С тем, у кого меч железный?»
Я смотрел на свои ладони и видел, что становлюсь похожим на зверя. с грубой, покрытой шрамами кожей. И странно эта мысль меня не пугала. Она меня успокаивала.
Но я не остановился. Ни на один день.
Потому что боль это ерунда. Боль я знал. Я восемь лет прожил в лесу, где боль была не событием, а фоном. Зацепился за сук пережил. Ошпарился у ручья пережил. Здесь было так же. Только вместо сучьев манекен.
И вот, спустя ещё пару дней такой тренировки, случился нонсенс.
Моя жизнь наконец получила разнообразие. Если, конечно, можно назвать это разнообразием.
Я лежал на кровати, глядя в потолок. Мышцы гудели, тело отказывалось двигаться, и я как раз размышлял, смогу ли встать, чтобы постирать одежду. И тут стук в дверь.
Я повернул голову.
Стук мягкий, осторожный. Два удара. Пауза. И ещё один, будто человек решался.
— Здравствуйте. Мы можем поговорить?
Женский голос. Мягкий, негромкий.
Первая мысль принцесса. Атанасия пришла. Сердце дёрнулось, я даже привстал. Но голос был другим. Взрослее. Спокойнее. Глубже.
Я встал медленно, держась за спинку стула, потому что ноги ещё не до конца слушались, подошёл к двери, отпер защёлку и открыл.
Передо мной стояла девушка.
Лет восемнадцать. Невысокая, с аккуратной, ладной фигурой. Волосы у неё были коштановые, разделённые на прямой пробор и забранные назад, и от этого лицо казалось очень открытым небольшим, тонким, с мягкими чертами. Глаза светло-голубые, чистые, как утреннее небо. Кожа бледная, но не болезненная, а свежая, живая.
Одета она была в строгое форменное платье прислуги но это платье сидело так аккуратно и опрятно, что на ней оно смотрелось почти нарядно. Тёмно-синее, до щиколоток, с белым кружевным воротничком и манжетами, накрахмаленными до идеальной формы. Белый передник с двумя карманами, завязанный бантом на талии. Длинные юбки с ровными складками, белоснежные чулки, аккуратные тёмные туфли. На голове поверх причёски небольшая белая наколка, приколотая двумя шпильками.
Она на секунду замерла в дверях, глядя на меня, а потом сделала поклон взялась за края юбки и чуть присела, склонив голову. Так, как подобает слугам при знатных гостях.
И от этого у меня внутри всё сжалось.
Зачем она кланяется? Зачем? Я же такой же, как она. Я живу в пристройке для слуг. Я ем из корзинки. Я, может, даже ниже её по положению она здесь давно, у неё, наверное, есть свои обязанности, своё место в этом замке. А я… я вообще непонятно кто. Мальчик, который вылез из леса и чудом не получил мечом по горлу.
— Меня зовут Петра. Я служанка при дворе, — сказала она.
Голос у неё был спокойный, но я видел: она немного нервничает. Пальцы чуть дёргали край передника.
— Меня Эбису, — ответил я. И тут же добавил, с недоумением — И… зачем ты кланяешься? Мы ведь одинакового положения.
Сам не заметил, как легко это у меня вышло. Может, от усталости. Может, потому, что я уже начал привыкать к тому, что со мной разговаривают. Месяц назад я бы стоял и молчал, уставясь в пол, пока человек не уйдёт. А теперь просто сказал. Просто спросил.
Петра чуть распрямилась.
— Вы мужчина, — ответила она серьёзно, — и вы ученик рыцаря Жана. Так что вы стоите выше обычных слуг.
Я почесал затылок.
Надо же. Выше слуг. Я. Мальчик, который спал в яме под корнями. Который сплёл себе шорты из листьев. Который вчера сбил ладони в кровь о канатный столб. Оказывается, вот так работают здешние порядки. Здесь всё решает не то, кто ты, а то, кем тебя считают.
— Правда? — сказал я вслух. — Я даже не знал. Так… что ты хотела?
Петра молча потянулась вниз, взяла с пола плетёную корзинку я её только сейчас заметил, она стояла у самых ног девушки и протянула мне.
— Вот. Я вам принесла еды.
Я аж офигел.
— Нет, я не могу, — я даже руками замахал, отступая на полшага. — Мне же и так дают еду. Мне хватает.
Петра не отступила. Наоборот, сделала шаг вперёд и почти всунула корзинку мне в руки.
— Мы со слугами наблюдали за вами, — сказала она, и голос её вдруг стал чуть смущённым. — Вы пропускаете обед из-за тренировок. Каждый день. Мы решили, что после будем приносить вам еду за обед.
Я замер.
Наблюдали за мной. То есть всё это время, пока я бегал с мечом по двору, пока падал, пока стирал ладони в кровь, пока я думал, что я тут чужой, что на меня все смотрят косо, они просто наблюдали. И переживали. И решили приносить мне еду.
В груди стало тепло. Непривычно тепло. Так тепло, что я на секунду испугался, что у меня сейчас намокнут глаза. Позор. Позор, Эбису. Ты чуть не расплакался из-за корзинки.
— Хорошо, — сказал я. — Спасибо, Петра.
Я взял корзинку и в этот момент заметил, куда она смотрит.
Петра смотрела на мои руки. Пристально. И в её светло-голубых глазах мелькнуло что-то вроде испуга. Она не могла отвести взгляд от ладоней от сплошной тёмно-красной корки, от стёртых мозолей, лопнувших по краям, от длинных свежих полос и старых шрамов, которые покрывали кожу, как карта какой-то чужой страны.
Я и сам бросил на них взгляд. И честно скажу меня тоже пробрало дрожью. Я как-то не успевал за собой следить. Просто бил и бил. А они вот так теперь выглядели.
— Ваши руки… — тихо сказала Петра.
Я отвёл руки с корзинкой за спину. Быстро, будто прятал что-то постыдное.
Не смотри. Не надо. Я знаю, как это выглядит. Как лапы зверя. Как что-то, чему не место рядом с девушкой в белом переднике.
— Ничего страшного. Просто мозоли.
— Это никуда не годится! — Петра вдруг выпрямилась, и её голос из мягкого и застенчивого разом стал звонким, решительным, совсем другим. — Ждите меня. Я скоро вернусь!
Она развернулась и быстрым, уверенным шагом направилась куда-то не к главному входу, а боковой дорожкой, видимо, на кухню или к себе.
Я смотрел ей вслед, пока её тёмно-синее платье не скрылось за поворотом. Затем закрыл дверь, вернулся к столу ноги всё ещё слегка дрожали и сел на стул.
Корзинку я поставил перед собой и открыл крышку.
Внутри была рисовая каша с мясом. Горячая, ещё дымилась под плотной тканью, которой она была накрыта. Кусок хлеба, намазанный маслом, лежал рядом и блестел на свету. Пахло так, что у меня поплыло в голове.
Я сидел и смотрел на эту еду.
И от этого я не знаю почему стало тепло на душе. Не от каши. От чего-то другого. От того, что кто-то думал обо мне. Что кто-то шёл ко мне через двор с корзинкой. Что кто-то заметил, что я не обедаю.
В прошлой жизни я умер в одиночестве. Восемь лет в лесу я никому не был нужен. А сейчас в замке живут люди, которые следят, чтобы я поел. Странно. Странно, как быстро мир может перевернуться. И страшно, потому что я не знаю, что с этим делать.
Я взял ложку.
И решил, пока она не вернулась, наконец поесть.